совместный проект

Институт Управления Социальными Процессами Государственного Университета — Высшей Школы Экономики

Факультет менеджмента Государственного университета — Высшей школы экономики

Программа поддержки гражданского общества «Диалог» АЙРЕКС

Интернет-конференции

Исследования социальной политики

Исследовательские организации

Аналитика и публицистика

Научные дискуссии

Исследования

Словарь терминов

Журналы

Книги

Каталог ссылок

Бизнес и общество

НКО в социальной политике

Деятельность

Интервью

Исследования

Спорные вопросы

Цифры и базы данных

Документы и комментарии

Изучаем зарубежный опыт

Каталог ссылок

Мониторинг государственной политики

Государственные институты социальной политики

Доклады

Комментарии и обзоры

Документы

Статистика

Каталог ссылок

Взаимодействие исследователей и НКО

Проекты

События

Деятельность в сфере здравоохранения

Деятельность в сфере жилищной политики

Деятельность в сфере образования

Символическое и реальное общественное доверие: вопросы к экспертам

В подборке на тему об общественном доверии в России и его парадоксах на вопросы "Русского журнала" отвечают эксперты – научный сотрудник Левада-Центра Денис Волков ("Чисто символическое доверие"), Руководиитель Фонда "Общественное мнение" Александр Ослон ("О падении доверия к власти говорить не приходится") и зав. кафедрой политической теории факультета политологии МГИМО Татьяна Алексеева ("Власти необходимо открыться обществу, а обществу - власти")

§1
Чисто символическое доверие

Русский журнал: Чем можно объяснить парадокс доверия к власти в России, когда в момент экономического кризиса рейтинги доверия к институтам власти и лично к президенту до недавнего времени увеличивались?

Денис Волков: В России фигуры и президента, и премьера скорее символические, чем реальные. Доверие к лидерам государства связано не столько с их конкретными делами, сколько с теми надеждами, которые россияне им адресуют. В глазах большинства россиян это последняя инстанция. Происходит это из-за того, что те институты, с которыми люди ежедневно сталкиваются, такие как милиция, здравоохранение, образование, не работают или работают неудовлетворительно. Большая часть населения в России – «низкоресурсное»: 80–90 процентов граждан считают, что у них нет достаточного количества ресурсов, чтобы влиять на происходящее в стране, в их городе, на работе.

Медведев воспринимается как дублер Путина. Большинство считает, что он «продолжает политику Путина». Около половины говорят, что власть в России принадлежит обоим, но треть полагает, что Путин – главный. Доверие к Путину по-прежнему выше. Во многом это связано с тем, что люди не видят ему альтернативы. К тому же главными причинами и виновниками кризиса в публичном пространстве до сих пор называются США.

И президент, и премьер освобождены от ответственности. Виновники ищутся где-то рядом с ними, например среди министров. В условиях, когда рейтинги не связаны напрямую с оценкой населением текущей ситуации, нельзя ждать их резкого падения. В этих условиях, как говорил Юрий Левада, скорее, следует ждать их медленного «загнивания».

В 1990-е годы доверие к государственным институтам федерального уровня (президент, правительство, парламент) сильно колебалось в зависимости от предвыборных циклов. Долгое время при Ельцине премьер не играл самостоятельной роли, его рейтинг был ниже, чем у президента. После кризиса 1998 года, на пике политического кризиса, когда была существенная угроза импичмента президенту, различные премьеры были намного популярнее Ельцина, так как они, видимо, рассматривались в качестве возможной альтернативы ему.

В Путине общество «узнало» долгожданного лидера, «сильную руку». Он набрал высокий рейтинг доверия и «подтянул» отношение и к правительству, и к парламенту. Хотя их рейтинги доверия были и остаются намного ниже, чем рейтинг доверия президенту. Они как отраженный свет, отблеск популярности самого Путина. Сам же парламент потерял в глазах населения самостоятельность, которая была у него раньше. Если Дума ельцинского времени и президент как-то соревновались между собой по части уровня доверия населения, то сегодня однозначно господствует Путин. Когда Путин стал премьер-министром, рейтинг премьер-министра опередил рейтинг президента.

Еще раз подчеркну, что в России рейтинги доверия первым лицам связаны не с реальной работой, а с их символической ролью в глазах населения. В этом основное отличие ситуации в России и на Западе.

РЖ: Как осуществляется переход от доверия к лидерам к доверию к государственным институтам? Является ли этот переход предпосылкой формирования гражданской культуры?

Д.В.: Гражданское общество – это не население как таковое, а общественные организации, независимые, негосударственные институты. В России гражданского общества практически нет, поскольку нет публичной сферы, точнее, она минимально сужена, как-то еще существует в крупных городах. В СМИ, в первую очередь на телевидении, нет альтернативных точек зрения, доминирует одна – государственная. Действия власти сегодня не способствуют развитию гражданского общества.

Развитие гражданского общества зависит и от того, насколько активно население будет защищать свои права, причем не обязательно политические. Среди населения низкий уровень доверия к общественным организациям, так как люди не знают, что это такое, не имеют реального опыта участия в них. И опять же большинство считает, что оно не может ни на что повлиять.

РЖ:Не является ли доверие к государству в России компенсацией недостатка доверия внутри общества?

Д.В.: Скорее, высокое доверие первым двум лицам компенсирует низкое доверие остальным государственным институтам, с которыми связано обеспечение повседневной жизни людей.

Беседовала Любовь Ульянова, 23.03.2009

§2
О падении доверия к власти говорить не приходится

РЖ: Чем можно объяснить тот факт, что в момент экономического кризиса доверие к институтам власти и к президенту Медведеву лично только увеличивалось до последнего опроса ФОМ 14–15 февраля 2009 года?

Александр Ослон: О падении доверия к власти говорить не приходится. Цифры нашего последнего опроса, который будет опубликован на этой неделе, показывают, что уровень доверия, вместо того чтобы дальше падать или остановиться, вырос на один-два пункта. Но главное, что понижение или повышение рейтинга от опроса к опросу на два-три процента – это обычные колебания, которые не говорят ни о какой устойчивой тенденции.

Что касается отношения к лидерам и институтам власти в условиях кризиса в России, то здесь нет никакого парадокса. За последние годы у людей сложилась привычка доверять власти. Много лет отношение к Путину проходило испытание, иногда ухудшаясь, иногда улучшаясь, в зависимости от событий типа монетизации льгот, выборов и вообще от времени года.

В условиях кризиса есть два пути. Начать волноваться и переоценивать свое отношение. С другой стороны, в ситуации стресса нужна опора. Поэтому странно было бы из-за кризиса отказаться от того, что стало привычным, создавало нормальный контекст для жизнедеятельности и открывало жизненные горизонты. Противоестественно ожидать, что из-за того, что пошел дождь, я разлюблю жену, которой доверяю и которую ценю.

Кроме того, для обывателя кризис пришел из-за границы, поэтому вина за него в массовом сознании не возлагается на федеральную власть.

Деятельность власти в условиях кризиса в силу высокого уровня доверия также вызывает одобрение. Даже те, кого кризис реально коснулся, в массе своей не винят власть за проиcшедшее и не требуют особого к себе отношения в форме массовых выступлений по отношению к федеральной власти. Претензии к власти на уровне статистики проявляются весьма слабо. Пока есть денежная подушка безопасности, пока можно деньгами закрывать проблемы, по крайней мере частично, – усиления интенсивности протеста ждать не следует.

РЖ: Можно ли говорить о том, что сейчас происходит переход от доверия к лидерам к доверию государственным институтам?

А.О.: В новом столетии высочайшим доверием пользуются лидеры. При этом отношение к Путину по-прежнему лучше, чем отношение к Медведеву. Положительное отношение к президенту связано с тем, что он соратник Путина, и с самим президентским статусом. Кроме того, он не вызывает никакого отторжения, являясь органичной частью некой целостности под названием высшая государственная власть.

Правительство с приходом Путина оказалось в его тени, стало ассоциироваться с его фигурой. И отношение к этому институту улучшилось. Партия ассоциировалась и ассоциируется с этими же героями. Дума ассоциируется с лидерами государства слабее, поэтому отношение к ней традиционно хуже. Механизм отношения к региональному уровню власти совсем другой, он основан на оценке конкретных дел.

Доверие характеризует устойчивость и целостность восприятия властного федерального уровня, независимо от того, идет ли речь о лидерах или институтах. Отношение людей к власти формируется по той же логике, что и отношение к руководству ЖЭКа. Если у вас вечно течет кран или никогда не убран двор, вы слабо различаете, к кому вы плохо относитесь: к ЖЭКу как институту или к Иванову, который его возглавляет. Ваша проблема не в этом, а в том, чтобы вода текла или двор был чистым.

Механизмы формирования отношения к власти в России довольно специфичны. Такова структура сложившейся конфигурации в течение последних восьми-девяти лет. Есть и предыстория – стрессовые девяностые годы. Был ли такой стресс во Франции или в Америке? Там совершенно другая конфигурация, значимы другие факторы. Просто в каждой стране все по-своему.

РЖ: Не является ли доверие к государству в таких странах, как Россия, компенсацией недостатка доверия внутри общества?

А.О.: Я затрудняюсь ответить на заданный вами вопрос, потому что он сам по себе из игры, в которую играют те, кто на эту тему рассуждают. Я в нее не играю.

Беседовала Любовь Ульянова 25.03.09

§3
Власти необходимо открыться обществу, а обществу – власти

От редакции РЖ. Тема общественного договора не уходит из внимания СМИ уже больше года. В последнее же время дискуссия, посвященная новому договору, буквально заполнила все средства массовой информации. Чтобы обсудить теоретические аспекты проблемы, а также конкретные политические импликации, РЖ обратился к известному специалисту, заведующей кафедрой политической теории факультета политологии МГИМО Татьяне Александровне Алексеевой.

* * *

РЖ: Уважаемая Татьяна Александровна, в настоящий момент наметилась достаточно бурная дискуссия о том, что негласный общественный договор, существовавший на протяжении последних восьми лет, суть которого заключалась в том, что элита властвует, а благосостояние народа повышается, исчерпал себя, и его необходимо пересмотреть. Как Вы считаете, действительно ли подобный договор имел место быть, и если да, то нуждается ли он в обновлении на каких-то новых основаниях?

Татьяна Алексеева: В конце 1980-х годов мне довелось беседовать с одним американским философом. А так как наиболее модными темами тогда были - гражданское общество и общественный договор, - я задала ему вопрос, что он думает по поводу двух этих проблем. Его ответ меня потряс. Он сказал, что две эти темы крайне архаичны и были актуальны в XVII-XVIII столетиях. Сегодня же они никому не интересны.

Но, очевидно, он ошибался. События конца 1980-х годов возродили интерес к двум этим темам. Строго говоря, лозунг необходимости создания гражданского общества в значительной степени был установлен благодаря, с одной стороны, польской "Солидарности", а с другой – общественными движениями в странах Латинской Америки. Американский философ был прав в одном. Почти 150 лет лозунг необходимости создания гражданского общества отсутствовал. И неожиданно он стал едва ли не краеугольным камнем теории демократии.

То же самое, как мне кажется, сегодня происходит и с идеей общественного договора. Я прекрасно понимаю, что теории общественного договора – это необходимая часть курса истории политических учений. Философы XVII-XVIII столетий - Гоббс, Локк, Руссо - писали о нем, а затем тема общественного договора более чем на 150 лет исчезла из актуального политического дискурса. Но почему, собственно, он исчез из политической теории? Разве он утратил свою актуальность? Не ответив на этот вопрос, нам с вами будет очень трудно рассуждать о сегодняшнем возрождении интереса к теме общественного договоре в России.

Вероятно, тема общественного договора исчезла, поскольку утратила свою актуальность. На повестку дня вышли вопросы, которые были значительно более значимы для XIX века. Прежде всего, вопрос участия в управлении собственным государством. Большей части населения, так называемому пролетариату, не только не предоставили возможности участвовать в прибылях и, что называется, в общем росте благосостояния, ему не дали самого главного – права голоса. Ведь весь XIX век - это не только борьба за экономические права, это, прежде всего, борьба за право голоса.

Что мы наблюдаем сегодня? Сегодня мы наблюдаем развитие глобализации в ее неолиберальной версии. Причем, против именно этой версии глобализации разворачивается все более набирающее силу сопротивление. Поэтому встает вопрос о некоторой трансформации неолиберальной глобализации. Как это сделать? Первое, что сразу приходит в голову, нужно сделать шаг от либерализма в сторону социал-демократии. Встает вопрос о необходимости для богатых делиться с бедными. Это новый вариант общественного сговора. Но в настоящий момент этот план не реализуется. Цифры свидетельствуют, что бедные становятся беднее, а богатые богаче. Целый ряд государств, существующих ныне на Земле, относится к категории несостоявшихся государств. Это политические образования, которые не соответствуют современным требованиям и не отвечают задачам государства. Зачастую эти государства перед своим "падением" приняли правила игры неолиберализма – того неолиберализма, который практиковался в конце XIX-начале XX века.

Тогда под неолиберализмом понимался переход от капитализма отдельного предпринимателя к капитализму акционерных обществ. Но если мы говорим о неолиберализме акционерных обществ, особенно в глобальном масштабе, то это означает, что основные базовые принципы либерализма распространяются сегодня уже не столько на индивида в теории Дарвина, сколько на акционерные общества, то есть на транснациональную корпорацию. Но в таком случае, между кем должен заключаться глобальный общественный договор? Распространенные ныне представления о необходимости создания глобальной этики, этики глобализирующегося общества, все еще оперируют категорией индивида, в то время как реальный субъект – корпорация. Если это так, то нечто, что называется общественным договором, уже в современной редакции, должно заключаться не между индивидами, а между корпорациями. Здесь и возникает главная проблема: между корпорациями возможен картельный сговор, приводящий к созданию супермонополии, но никак не общественный договор. В мире отсутствует порядок потому, что либерализм - господствующая идеология современности - потерял индивида.

Но если либерализм потерял индивида, каким может быть общественный договор? У нас говорят, что общественный договор должен возникнуть на либеральном основании. Но для этого в обществе должно наличествовать большое количество либералов. А у нас их мало.

Для того чтобы в России мог состояться общественный договор, в нашей стране должно состояться массовое третье сословие. Есть оно у нас? Нет. Может оно у нас возникнуть? Может. Какие-то шаги сегодня предпринимаются исполнительной властью, в частности президентом Медведевым. Но мы прекрасно понимаем, что любой предприниматель в нашей стране оказывается в положении много худшем, чем во Франции до начала Французской революции. У нас предприниматель находится под постоянным прессингом власти и криминала. В подобной ситуации он не будет думать об общественном договоре, но будет стремиться выжить, особенно в условиях кризиса.

Соответственно, в нашей стране нет оснований для либерализма. Господствующая идеология в нынешнем российском идеологическом коктейле – анархизм. Вот почему, на самом деле нам и необходим общественный договор. Без него невозможна стабильность. Но для того чтобы он состоялся, нужно определенное количество мер, которые будут способствовать началу процесса.

В середине 1990-х годов группа политологов, в которой состояла и я, написали проект проектно-интегративной идеологии. Ее смысл состоял в следующем: необходимо создать некие рамки или точнее некую структуру, в рамках которой постепенно может начаться диалог, со временем могущий привести в том числе и к общественному договору. Но тогда от реализации этого проекта отказались, поскольку он показался слишком сложным, и времени на его реализацию потребовалось бы достаточно много. Сегодня же наш проект становится как никогда актуальным. Это не просто создание третьего сословия, это, если угодно, создание определенных институциональных рамок для диалога общества и власти.

Еще раз повторю, как мне кажется, основные условия начала диалога по общественному договору: достаточно сильный средний класс; крепко стоящий на ногах бизнес, решение проблемы коррупции.

РЖ: Как Вы считаете, какие меры должны быть предприняты, чтобы создать публичное пространство, столь необходимое условие начала диалога между обществом и властью?

Т.А.: Необходима реализация блока законов, в который входит не только законы по борьбе с коррупцией. Там должны содержаться и законы, облегчающие отношения власти и общества, начиная с создания льготных условий для СМИ, распространения на них льгот, которыми пользуется малый бизнес.

Власти сегодня необходимо открыться для общества, а общество должно открыться для власти. Без этого диалога невозможен никакой общественный договор.

РЖ: Не так давно мы посвятили один из номеров "Русского журнала – тема недели" "Политическому потенциалу среднего класса". В условиях кризиса средний класс во всем мире все более политизируется. Насколько вероятно, что российский средний класс выступит с политическими требованиями? И если вероятно, в чем будут заключаться эти требования?

Т.А.: В современной России средний класс очень пестрый. В свое время Михаил Горшков и Владимир Петухов писали о том, что у нас в стране два средних класса: средне небогатые и средне бедные. На самом деле так и есть. Возможно, средних классов больше, чем два. Поэтому политический потенциал среднего класса, или лучше сказать средних классов, абсолютно разный.

Давайте возьмем категорию, которая мне представляется на сегодняшний день наиболее уязвимой. Пройдет два месяца, и сотни тысяч молодых людей получат дипломы об окончании университетов. Мы с вами прекрасно знаем о том, что в большинстве государственных учреждений сегодня мораторий на прием новых кадров. Мы с вами прекрасно знаем о том, что бизнес проводит серьезное сокращение сотрудников. Люди, мечтающие о дипломе, которые до получения диплома успешно дошли, завтра окажутся в ситуации безработицы. Наше общество не готово к массовой безработице по очень простой причине: если на Западе существует культура безработицы, то у нас такой культуры нет.

Как себя поведет достаточно молодая и пассионарная часть населения, которая в довершение ко всему мечтала о месте под солнцем, причем, достаточно высокооплачиваемом. В течение семи тучных годов молодежь была развращена. Человек, едва заканчивая ВУЗ, получал высокооплачиваемую работу. Он не проходил этапы карьерной лестницы, как проходили, скажем, люди моего поколения, тем более, те, кто был старше. В рядах нынешней молодежи никогда не осуществлялся отбор. Сегодня ситуация такова, что принцип меритократического отбора утрачен полностью. И, по существу, сплошь и рядом получает лучшее место не тот, кто лучше учится, не тот, кто обнаруживает способности, а тот, кто имеет какого-то человека, по отношению к которому он лоялен.

РЖ: Недавно Центр политической философии собирал круглый стол, чтобы обсудить модернизацию в условиях кризиса. Создается впечатление, что о кризисе говорить не очень удобно, но можно придумать какой-нибудь субститут – модернизацию. Как Вы полагаете, оправданы ли сейчас столь активно обсуждаемые разговоры о модернизации?

Т.А.: Во-первых, теория модернизации, конечно, устарела. Тут даже говорить нечего. Используемое ныне понятие модернизации столь расплывчато и широко, что им можно объяснить все, что угодно. Для человека, воспитанного в традициях XIX столетия, модернизация будет означать строительство заводов-гигантов. Неизвестно, что производят, неизвестно, для кого. Если говорить откровенно, я на сегодняшний день никакой модернизации пока не вижу.

РЖ: Все говорят о необходимости модернизации, а не о том, как она происходит. То есть это, скорее, дискурс модернизации, а не обсуждение происходящего процесса…

Т.А.: Модернизация абсолютно точно необходима, наше государство должно начать, наконец, заниматься развитием экономики. Иначе мы на каком-то этапе можем оказаться в положении китайцев с их экспортно-ориентированной экономикой. В ситуации, когда спрос на производимые ими товары падает, китайцы оказывается в очень уязвимом положении. Возникает вопрос: могут они в один момент переориентировать экспортно-ориентированную экономику на внутренний рынок? Не могут. Потому что у населения Китая крайне низкая покупательная способность. У нас ситуация еще хуже. Сегодня упали цены на нефть – и что? Прежде чем говорить о дискурсе модернизации, мне кажется, надо говорить о дискурсе переориентации на развитие внутреннего рынка.

Беседовал Александр Павлов 18.03.09

Ранее на эту тему см.:

Договор или «переворот». Продолжение дискуссии об «общественном договоре» между властью и обществом


Версия для печати

mail@socpolitika.ru

Создание сайтаСтудия Fractalla

Партнеры портала:
Портал ГУ-ВШЭ
Сайт программы поддержки гражданского общества «Диалог» АЙРЕКС
Агентство США по международному развитию (USAID)
LiveInternet Rambler's Top 100