совместный проект

Институт Управления Социальными Процессами Государственного Университета — Высшей Школы Экономики

Факультет менеджмента Государственного университета — Высшей школы экономики

Программа поддержки гражданского общества «Диалог» АЙРЕКС

Интернет-конференции

Исследования социальной политики

Исследовательские организации

Аналитика и публицистика

Научные дискуссии

Исследования

Словарь терминов

Журналы

Книги

Каталог ссылок

Бизнес и общество

НКО в социальной политике

Деятельность

Интервью

Исследования

Спорные вопросы

Цифры и базы данных

Документы и комментарии

Изучаем зарубежный опыт

Каталог ссылок

Мониторинг государственной политики

Государственные институты социальной политики

Доклады

Комментарии и обзоры

Документы

Статистика

Каталог ссылок

Взаимодействие исследователей и НКО

Проекты

События

Деятельность в сфере здравоохранения

Деятельность в сфере жилищной политики

Деятельность в сфере образования

Гражданское общество в России сегодня

Автор: Л. Алексеева

Представляем Вашему вниманию статью президента Московской Хельсинкской группы Людмилы Алексеевой, посвященную состоянию гражданского общества в современной России. Автор использует материалы дискуссии «Народной ассамблеи», в частности приводит отрывки из докладов И. Аверкиева и С. Забелина. Статья опубликована на сайте Фонда «Либеральная миссия» 24 августа 2004 г., однако поднятые в ней проблемы по-прежнему актуальны и нуждаются в обсуждении.

 

 

Не секрет, что само существование гражданского общества в России еще не решенный вопрос, по этому поводу идут дискуссии. Я принадлежу к числу сторонников утвердительного ответа на этот вопрос: гражданское общество в России уже существует.

Но сначала следует определить, что мы имеем в виду под словосочетанием «гражданское общество».

Мне однажды довелось присутствовать на круглом столе, где вели беседу как раз на тему, что такое «гражданское общество», германские политологи и наши, российские. И все германские политологи под гражданским обществом понимали некоммерческие неполитические общественные организации, так называемый третий сектор (имея в виду, что первый сектор – это власть, а второй – бизнес). А российские политологи все как один говорили: да, конечно, третий сектор входит в гражданское общество, но не только он, но и политические партии, и СМИ, и независимый бизнес. Меня очень поразило тогда это расхождение во взглядах политологов двух стран. И хотя я не политолог, я попробовала сама объяснить это расхождение – не знаю, как отнесутся эксперты к такому объяснению.

Все согласятся с тем, что гражданское общество – это конгломерат структур, не относящихся к власти. Поэтому в Германии к гражданскому обществу относится только третий сектор. Ведь политические партии у них причастны к власти: выигравшие выборы партии становятся законодательной властью и формируют правительство. А у нас? Конечно, у нас тоже выигравшие партии входят в Государственную думу. Но является ли наша Дума действительно властным органом? Нет, особенно нынешняя, она не имеет власти даже при выполнении своего прямого назначения – принятии законов, их ей диктуют президент и правительство. Вот почему наши политологи относят политические партии не к властным структурам, а к гражданскому обществу.

То же можно сказать и о СМИ. В демократических странах СМИ называют четвертой властью. Они вмешиваются в политическую борьбу, обсуждают действия – и бездействие – исполнительной и законодательной власти и реально влияют на их политику. А у нас? Конечно, наши независимые СМИ тоже обсуждают действия властей предержащих. Но влияет ли это хоть как-нибудь на них? Нет и нет. Поэтому у нас СМИ – не четвертая власть, а часть гражданского общества.

Наконец, бизнес. В демократических странах бизнес распоряжается экономикой, частная собственность священна, и власти приходится с этим считаться, принимая политические решения с оглядкой на мнение бизнеса. Можно сказать, что там бизнес – экономическая власть страны. А у нас? У нас практически нет бизнеса, не зависящего от власти. Крупный бизнес зависит от федеральных властей, средний и мелкий – от региональных и местных. Никакой политической властью он не обладает, и поэтому наши политологи относят бизнес к гражданскому обществу.

Таким образом, выходит, что наше гражданское общество включает более разнообразные структуры, чем в развитых странах. Оно менее однородно, состоит из нескольких сегментов. Я полагаю, что каждый из этих сегментов вполне достаточен по размерам даже для такой большой страны как Россия, чтобы считать общество достаточно структурированным для присвоения ему наименования гражданского общества. При этом и у нас основой гражданского общества является третий сектор как наиболее самостоятельная, не зависящая от властей и наиболее развитая часть гражданского общества.

Политические партии, при всем их бессилии в притязаниях на участие во власти, тем не менее, объединяют заметное число наших граждан. Как известно, по закону может быть зарегистрирована лишь та партия, которая наберет не менее десяти тысяч членов в разных регионах. Как бы ни были наши партии слабы, все-таки это объединения единомышленников, достаточно активных, чтобы об этом заявить во всеуслышание хотя бы самим фактом вступления в ту или иную партию.

Но вообще похоже, что наше гражданское общество развивается по модели, которая ближе к американской, а не к европейской. В Европе ключевую роль изначально играла политическая активность. Сначала там возникали политические партии, а затем вокруг них скучковывались разнообразные кружки, общества, фонды. А в Америке две крупные политические партии – Демократическая и Республиканская – фактически являются машинами для выборов, а гражданская активность осуществляется через очень многочисленные неполитические организации – комитеты, общества, кружки, группы. В России получается так же. Вся энергия политических партий уходит на обеспечение победы на выборах и реально действующая в соответствии с программой партии ее часть – это ее фракция в законодательном собрании. Не случайно, оказавшись без фракций в Думе и «Яблоко», и СПС сошли с политической сцены.

Что касается средств массовой информации, то, конечно, б?льшая их часть находится в зависимости от государства, контролируется властями разных уровней, но все-таки у нас есть и независимые СМИ – не только газеты и радиостанции, но и телевизионные частные компании – конечно, маломощные, но они имеются почти во всех регионах. Независимые СМИ являются рупором идей общества, и, будучи притесняемыми властными структурами, чувствуют себя и по существу являются частью гражданского общества.

Бизнес тоже именно в силу своей зависимости от власти (чем он, конечно, тяготится) оглядывается на общественные структуры – не помогут ли они освободиться от этой зависимости, но при этом, конечно, прикидывает, хватит ли у этих структур сил для такой помощи и для противостояния власти. В силу своего прагматического мышления и необходимой в бизнесе осторожности он примкнет по-настоящему к гражданскому обществу лишь тогда, когда убедится, что оно достаточно сильно для реальной поддержки предпринимателей.

Исходя из сказанного, я утверждаю, что гражданское общество у нас уже существует, т. е. масштабы организованного, структурированного сегмента населения у нас с учетом всей специфики нашей страны не меньше, чем в Германии, где никто не ставит под сомнение существование гражданского общества. Но в Германии власти признают гражданское общество своим равноправным партнером и не могут не считаться с ним, а у нас власть не считается с гражданским обществом – ни с политическими партиями, ни со СМИ, ни с бизнесом, ни с третьим сектором. Она – власть – сама по себе и довлеет над всеми структурами гражданского общества, не считаясь с интересами граждан.

Почему? Потому что у нас гражданское общество зародилось совсем недавно. В советские времена его не было. Существовал запрет на общественные организации, в которых нет руководящего ядра из членов КПСС – правящей партии, т. е. не под прямым надзором государства. Пятнадцатилетний срок, отделяющий нас от нашего советского прошлого, в историческом масштабе – это мгновение. И хотя нашего гражданское общество за такой короткий срок развилось поразительно быстро, ему еще далеко до того, чтобы по силе и влиянию на жизнь страны сравняться с властными структурами, тем более что эти властные структуры (я имею в виду реальную правящую силу) имеют историю в несколько столетий. Реально правит в нашей стране российская бюрократия, а ее история уходит в допетровский период. Пережив потрясения революции, полностью сменившись по персональному составу, российская бюрократия перевоплотилась в бюрократию советскую, и семь десятилетий советского режима были временем ее наибольшего могущества. А сейчас, в России, эта советская бюрократия, пережив некоторый период растерянности после краха СССР, вернула свое былое могущество. Она подмяла под себя и законодательную власть, и судебную, и политические партии и соорудила собственную партию, которую откровенно так и называют – «партия власти».

Сейчас российская бюрократия сосредоточилась на подавлении бизнеса. На федеральном уровне борьба ведется против так называемых олигархов, т. е. крупного бизнеса, а в регионах те же самые средства борьбы применяются к среднему и малому бизнесу. Но в перспективе власть рассчитывает поставить под контроль и третий сектор – костяк гражданского общества. Именно поэтому первым под удар среди так называемых олигархических структур попала компания «ЮКОС». Я говорю «так называемых», потому что настоящих олигархов у нас нет. Олигархия – это власть, обеспечиваемая богатством. У нас же единственным носителем власти является бюрократия, исполнительная власть – и выборная, и назначаемая.

Богатый человек у нас обладает властью, только если он сам является государственным чиновником, (как, например, бывший министр печати Михаил Лесин – владелец рекламной компании, монопольно распоряжающийся рынком рекламы на телевидении), или если этот богач покупает милость властей, лебезя перед ними, отстегивая, сколько потребуют, на какие-то затеи сверх бюджета и просто давая взятки в карман покровителя. Бюрократия заботливо поддерживает этот порядок всеми имеющимися в ее распоряжении средствами, в том числе налоговой политикой. Ведь очевидно, что законы наши сознательно построены так, чтобы держать на крючке всех предпринимателей и крупных, и мелких. Они противоречивы, их толкование многовариантно, и к тому же выполнение их просто обременительно иной раз до невозможности выполнения. Предпринимателю приходится хитрить, уходить в «тень», и это делает его покорным чиновникам, так как они в любую минуту, если он вызовет их недовольство, могут его разорить, а то и посадить. «ЮКОС» прогневал власти тем, что Ходорковский вознамерился поломать эту отечественную традицию.

«ЮКОС» – первая крупная промышленная компания, которая вышла из «тени». За это пришлось платить сумасшедшие налоги, но ее владельцы пошли на это ради избавления от рабской зависимости от бюрократии. Они ввели внутри компании отчетность по международным стандартам и сделали полностью прозрачными денежные потоки. Кроме того, «ЮКОС» первым создал благотворительный Фонд «Открытая Россия» (такое название неспроста). Этот фонд осуществлял (и продолжает осуществлять) крупные социально значимые программы, среди которых компьютеризация средних школ в российских регионах и сельских библиотек, обучение школьных учителей и сельских библиотекарей пользованию Интернетом, летние лагеря для школьников, где они играют в демократическое общество и рыночную экономику, выбирают президента и парламент, действуют как банкиры и предприниматели. «ЮКОС» финансирует школы-интернаты для одаренных детей из отдаленных регионов и из бедных семей. «ЮКОС» финансирует клуб региональной журналистики, приглашает на семинары в Москву журналистов из региональных средств массовой информации.

У нашей бюрократии безошибочный нюх на опасность утраты власти. На самом верху не без основания усмотрели опасность и в прозрачности ведения бизнеса, и в деятельности Фонда «Открытая Россия». Эта активность была расценена как стремление заключить союз с обществом для освобождения и бизнеса, и общества из-под ига государства (ведь для любой бюрократии государство – это она сама и никто больше). Опасения эти состояли в том, что если по примеру «ЮКОСа» так же начнут действовать и другие крупные предприниматели, а за ними и все остальные, то этот тандем – бизнес и общество – станет равновеликим по силе клану бюрократов и им придется считаться с гражданским обществом, так как это имеет место в той же Германии. Отсюда – дело «ЮКОСа».

Надо сказать, что опасения о заразительности примера «ЮКОСа» не были лишь плодом воображения испуганных бюрократов. Российский бизнес уже тяготится своим подчиненным положением. Уже немало среди предпринимателей таких, кто предпочел бы бремя справедливых налогов постоянным поборам и унизительной зависимости от своры чиновников. Многие поглядывают в сторону гражданского общества в надежде на поддержку. И не только поглядывают, но и стремятся установить взаимовыгодные связи. По сведениям благотворительного фонда около 40% средств, которыми располагают социальные организации в регионах, они получают из местных источников. Когда был арестован Ходорковский, Российский союз промышленников и предпринимателей, «Деловая Россия» и «Опора России», т. е. организации крупного, среднего и малого бизнеса, обратились за поддержкой к третьему сектору, к правозащитным организациям. Какое-то время происходили встречи членов Координационного комитета, в который входили представители этих организаций предпринимателей и правозащитных организаций, разрабатывались формы сотрудничества между бизнесом и третьим сектором. Но предприниматели здорово напуганы наступлением властей на «ЮКОС» и, не оставляя надежд на поддержку третьего сектора, ведут себя очень осторожно.

Исполнительная власть тоже не оставляет своим вниманием третий сектор. Федеральная власть предприняла попытку взять его под контроль, собрав в ноябре 2001 года Гражданский форум – около четырех тысяч представителей различных НКО. Идея состояла в том, чтобы на этом форуме избрать Гражданскую палату, через которую президент и его администрация могли бы осуществлять контроль над гражданским обществом. Наше гражданское общество отнеслось к этой идее с подозрительностью – «минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь». Идею о выборах Гражданской палаты осуществить не удалось именно из-за сопротивления представителей НКО. После этого руководители самых известных правозащитных и других общественных организаций были приглашены стать членами президентской комиссии по правам человека – я одна из этих приглашенных. Мы это приглашение приняли, так как не являемся ярыми противниками взаимодействия и даже сотрудничества с властью. Наоборот, мы понимаем необходимость такого сотрудничества, постоянно его добиваемся. Но мы исходим из убеждения, что представители власти должны относится к гражданскому обществу как к партнеру, а не как к подчиненной им и зависящей от них структуре. Пока, увы, власти не относятся к гражданскому обществу как к равному партнеру и не очень-то считаются с мнением граждан по самым важным для них вопросам.

Включение активистов НКО в президентскую комиссию по правам человека создало для них возможность контактов с администрацией президента и самим президентом. Теперь можно напрямую или почти напрямую (через председателя Комиссии Эллу Памфилову и главу администрации президента) доводить до сведения президента наиболее острые проблемы, волнующие правозащитные организации. Это не означает, что эти проблемы стали разрешенными. С октября 2002 года, когда президентская комиссия по правам человека обновила свой состав, удалось решить хотя бы отчасти лишь два вопроса, а именно: во-первых, было отсрочено на два года расформирование расположенных в Ингушетии лагерей для беженцев из Чечни, что сделало процесс менее болезненным для них; во-вторых, были внесены поправки в Закон о гражданстве РФ, облегчивший положение той части тех лиц, которые, согласно первоначальной редакции закона, подверглись дискриминации.

Но в 2003 году были установлены новые правила взимания налогов с грантов, получаемых НКО от зарубежных фондов. Согласно этим новым правилам, практическая возможность получения грантов осталась лишь у НКО, работающих в области науки, искусства и образования. Остальные НКО, в том числе правозащитные, экологические и социальные, т. е. те, которые более всего неудобны для федеральной и региональной бюрократии, должны отдавать 27% полученных от зарубежных фондов средств государству, как если бы это была их прибыль. Совершенно очевидно, что на таких условиях не согласится финансировать их деятельность ни один грантодатель. Единственное, чего удалось достичь членам президентской комиссии по правам человека, – пока эти правила ими оспариваются, на практике их применять не будут. Но до сих пор не удалось добиться решения этого вопроса. Правила эти не отменены и, следовательно, власть имеет возможность держать НКО «на крючке» совершенно так же, как она держит «на крючке» предпринимателей: в любую минуту любую неугодную российской бюрократии НКО, а то и все такие организации одновременно, можно разрушить, предъявив им претензии по поводу неуплаты налогов. Точно так же, как в деле «ЮКОСа», проценты по налогам, не уплаченные с момента принятия этого абсурдного постановления, окажутся во много раз больше суммы самой неуплаты, поскольку эти правила до сих пор не отменены, несмотря на активную борьбу против них всего третьего сектора и зарубежных грантодателей с момента опубликования.

В нынешних российских условиях третий сектор остался единственным оплотом гражданской независимости. Конечно, этого недостаточно для полноценного функционирования гражданского общества. Для обретения независимости законодательной власти от власти исполнительной необходимы сильные политические партии, выражающие интересы разных групп российского населения. Без независимых СМИ и общество, и власть утрачивают реальное представление о процессах, происходящих в стране и, следовательно, не могут принимать разумные решения по жизненно важным вопросам. Экономика не может нормально развиваться, если ее развитие зависит более всего от бюрократов, стимулы которых почти никогда не совпадают со стимулами развития бизнеса, а то и просто и противоречат. Ни одна из этих проблем не может быть решена силами только третьего сектора. НКО могут лишь сыграть какую-то роль в подготовке того «бульона», из которого будут произрастать все остальные компоненты демократического общества и правового государства.

Однако у третьего сектора есть и собственные проблемы его внутреннего развития, которые усугубляются неблагоприятными условиями в стране. В третьем секторе идет работа по анализу его внутренних проблем и поиски их решения. В течение последнего года несколько собраний общественной организации Народная ассамблея были посвящены дискуссиям о характере российского гражданского общества, поиску наиболее эффективных путей его развития и деятельности. В апреле нынешнего года состоялась дискуссия активистов НКО и дружественных им представителей экспертного сообщества на тему «Российская общественность: кризис идентичности». Пожалуй, самым критическим в оценке нынешнего состояния нашего гражданского общества и практики российских НКО был доклад И.В. Аверкиева, председателя Пермской гражданской палаты. По соглашению с автором привожу здесь основные тезисы его доклада.

 

Современные обстоятельства российской общественной жизни с очевидностью фиксируют некую развилку в процессе формирования (развития) «структур гражданского общества». Постсоветский, переходный этап «гражданского становления», по всей видимости, пройден. Характерное для этого этапа параллельное, почти не соприкасающееся сосуществование заскорузлого опыта «советской общественности» и привнесенных традиций западной гражданской культуры – себя исчерпало. «Исчерпало» с точки зрения неспособности обеих моделей «общественного участия» обеспечить дальнейший рост эффективности гражданских организаций в деле формулирования, продвижения и защиты общественных интересов. Оба «направления» в своем рафинированном виде явно бесперспективны:

- «советский коллективизм» окончательно утратил мотивационную ценность, так и не переродившись в новые формы общественного капитала;
- традиция прочной посредническо-распределительной связи «советской общественности» с государством хоть и нашла свое, вполне позитивное, продолжение в практике многих ветеранских, инвалидных и женских организаций российского некоммерческого сектора, но не привнесла во взаимоотношения власти и общества ни нового, более адекватного обстоятельствам, гражданского содержания, ни новой, более адекватной уровню проблем, гражданской энергетики;
- многие западные смыслы и технологии гражданской активности до сих пор так и не укоренились в российском обществе, и для удержания их на поверхности жизни требуется все больший объем финансовой подпитки извне (например, защита личных и политических свобод в современной России невозможна и даже не очень актуальна без поддержки западных благотворительных фондов);
- самодостаточных гражданских организаций и практик, имеющих естественное местное происхождение (или естественно заимствованных) и гармонично вплетенных в ткань российской жизни, не так уж и много: советы ветеранов, «солдатские матери», инвалидные общества, ассоциации репрессированных; из технологий: протестное пикетирование, бесконечные «круглостоловые» мероприятия, корпоративная гуманитарная помощь малоимущим, просительское, «челобитное» лоббирование и т.п.;
- «переговорные площадки», «гражданские переговоры», «гражданские экспертизы», «общественный контроль», межотраслевое («ассамблейное») гражданское взаимодействие и другие, новые для России, гражданские технологии так и остались прерогативой очень немногих «элитных» организаций; в лучшем случае эти технологии массово и безжалостно имитируются, становясь «гражданской модой»;
- многие из существующих сегодня организаций создавали себя и свое дело, не опираясь на общественный заказ, а откликаясь на стимулы, создаваемые государством, донорами или своими лидерами.

***
Вместе со всей страной российское гражданское общество переживает своего рода кризис идентичности. Постсоветской общественности известны лишь две модели самореализации: «советская», основанная на участии общественности в распределении между нуждающимися государственных ресурсов, и «западная», основанная на защите общественных интересов в опоре на собственные ресурсы гражданского общества. Соответственно, в поисках идентичности раздваивалась и сама общественность. Одна часть активистов и организаций, отстаивая общественные интересы, взялась дополнять и обслуживать социальную функцию государства. Другая часть пыталась решать проблемы общества, апеллируя к гражданской активности населения и опираясь на поддержку частных доноров, в основном западных
*. Социальная эффективность обеих моделей в современной России явно ограничена, поскольку страна явно перестала быть «советской» и явно не стала «западной» (как минимум «пока»).

Существует масса общественных интересов, для продвижения и защиты которых обе модели «общественного участия» очевидно непродуктивны. Например, потребность населения в защите трудовых прав: потребность налицо, но «обновленные государственные профсоюзы» (ФНРП) так и не стали коллективным защитником прав наемного работника от произвола работодателя; сегодня они медленно и нервно загнивают, проедая гигантскую «досугово-оздоровительную» собственность. Новые «свободные профсоюзы», созданные на рубеже 1980-х и 1990-х годов, как правило, по американской модели, в подавляющем большинстве к середине 1990-х годов умерли, не выдержав отобрания соцстраха, взносового безденежья и пассивности членов. Что касается индивидуальной самозащиты трудовых прав, то российским наемным работникам пока не хватает правовой культуры и гражданской смелости (средний российский работодатель суров и бескомпромиссен в защите своих интересов).

Обе модели гражданской деятельности оказались неэффективными в обществе, которое после шока «деколлективизации» тотально разобщено, в котором господствует недоверие всех ко всем и где у граждан отсутствуют навыки, рефлексы общественной самоорганизации для защиты общественных же интересов. Для укоренения «прогосударственной общественности» необходима искренняя вера граждан в государство как основополагающий общественный институт, как главный гарант благополучной частной жизни. Такие люди в России есть, но их число стремительно сокращается, как под давлением социально-экономических реалий, так и в связи с естественным сокращением доли россиян, родившихся до 1960 года. Для укоренения новой российской общественности, ориентирующейся на западные гражданские практики, необходим достаточно высокий уровень гражданского межличностного доверия, а также опыт и стремление населения к коллективному отстаиванию однотипных частных интересов и т. п. вещи. Таких людей мало даже среди гражданских активистов. По сути, в современной России большинству гражданских активистов «прогосударственного» и либерального толка просто не к чему апеллировать в согражданах: последние не верят ни друг другу, ни государству. Последний оплот социума – семья, но и она подвергается таким испытаниям, что вряд ли в обозримом будущем сможет стать общенациональным источником пополнения общественного капитала.

***
Одна из основных проблем – кризис мотивов гражданской деятельности: количество людей, готовых тратить свое рабочее или свободное время на формулирование, представление и защиту общественных интересов, не увеличивается, а в некоторых сферах гражданской деятельности даже уменьшается. Латентная доля людей, предрасположенных к гражданской самореализации, в России не меньше, если не больше, чем во многих других странах. Но для подавляющего числа представителей этой «доли» смысл и цена гражданской самореализации в сегодняшней России не очевидны. Существующие гражданские практики далеко не всегда помогают ответить на вопрос: зачем они нужны и какова их эффективность с точки зрения продвижения и защиты общественных интересов.

***
Российскому гражданскому обществу нужны свои, общественные источники и мотивы активности, независимые от позиций и поддержки западных коллег или российского государства.

Этот призыв не отрицает позитивной роли западных импульсов в российском генезисе, будь то грантовые программы американских и европейских благотворительных фондов, идеологические и технологические заимствования или «политическое культуртрегерство» западных лидеров и международных институтов. Более того, вполне созидательным для формирующегося гражданского общества может представляться и спрос российского государства на «гражданские услуги» в виде политической поддержки, социального посредничества и общественного представительства. Но, по-моему, есть что-то патологического в том, если российское гражданское общество будет и дальше существовать и развиваться почти исключительно в рамках этих двух «заказов». Тем более, что у нас есть успешный опыт прямых общественных инициатив, вполне самоценных и укорененных в российской жизни. Речь, прежде всего, о «солдатских матерях», безраздельно доминирующих во всех гражданских рейтингах и известных даже граждански необразованным людям. Секрет их успеха очевиден: организации «солдатских матерей» одни из немногих в России опираются на реальный общественный спрос такого накала, что он порождает и реально добровольную общественную поддержку в максимальных для России человеческих и прочих объемах. При этом в основной своей массе «солдатские матери» вполне деидеологизированы, достаточно удалены от основных «заказчиков» и одновременно эффективно используют как «западный», так и государственный и бизнес-ресурс в своих интересах. Как мультиплицировать их феномен? Чем заменить «сверхнакал» витальных материнских рефлексов в стимулировании общественного участия?

***
Сегодня перед новой российской общественностью со всей очевидностью и тревожностью встают очень интересные вопросы:

Как и из чего в России начинает формироваться новый общественный капитал? Как может этому способствовать тончайшая прослойка гражданских активистов?

Если уж эти активисты есть, а стабильного «народного спроса» на их активность нет, то как такой спрос стимулировать?

Каким может, должно быть или является собственно российское гражданское общество, в чем его качественная определенность? В чем, например, его отличие от англосаксонско-скандинавской, романской, центрально-европейской, латиноамериканской или юго-восточно-азиатской «гражданских моделей»? В сравнение с европейскими гражданскими обществами российское гражданское общество просто отсталое или иное? Или и то и другое?

Если нас не устраивает современное российское гражданское общество, и уже тем более если его нет, то в каких процессах и явлениях общественной, политической, экономической и духовной жизни России истоки новейшего или будущего гражданского общества? Каковы основные векторы его развития? Какие ростки нового, «гражданские точки роста» требуют наибольшего внимания и поддержки?

Каковы наиболее адекватные формы институционализации российского гражданского общества? Какие формы объединения под общественный интерес более всего нам подходят: массовые членские организации, клубные объединения, «штабные организации», временные инициативные группы, «мобилизационные организации» и др.? Если и то и другое и третье, то, что делать с очевидной тенденцией фактического перерождения всего разнообразия форм в одну – «штабную».

***
Какими могут быть мотивы и стимулы гражданской активности в современной России? Что, кроме серьезных денег, может заставить молодого человека после окончания вуза пойти работать менеджером в гражданскую организацию? Что может заставить разумных мужчин и женщин в детородном возрасте свободное вечерние время тратить не на детей или развлечения, а на исполнение общественного долга в правлении Общества защиты прав потребителей или в пикетах против вырубки близлежащего леса?

Где брать ресурсы для гражданской деятельности, если отечественной «граждански мотивированной» благотворительности пока нет, западные доноры не бездонны и не всегда адекватны, а большая часть населения пока неплатежеспособна в отношении социальных и гражданских услуг НКО, да и сами эти услуги либо отсутствуют, либо низкого качества?

На эти вопросы необходимо отвечать. В качестве примера такой необходимости:

Один из итогов пятнадцатилетнего гражданского развития России – несостоявшееся волонтерство («несостоявшееся» в социально значимом смысле; всегда имевшие место уникальные подвижники не в счет). Что с этим делать? Ждать, когда дозреют объективные экономические условия (материальный достаток и свободное время у значительной части населения) или продолжать искать варианты, специфические стимулы добровольчества в сегодняшних условиях? Или делать вид, что проблемы нет и продолжать развивать суррогатные формы волонтерства («добровольный» труд в обмен на обещание попасть в программу международных волонтерских обменов, в обмен на «гарантированное» попадание на альтернативную гражданскую службу, в обмен на зачет по учебной практике и т. д.)?

Хотелось бы начать серьезное обсуждение этих и многих других вопросов с тем, чтобы в течение ближайших нескольких месяцев выйти на новые стратегии и технологии.

 

* Здесь не идет речь об имитационных, фиктивных, клиентских, виртуальных и прочих псевдогражданских организациях и инициативах, поскольку они не имеют отношения к реальному отстаиванию реальных общественных интересов, и, как правило, обслуживают личные интересы своих лидеров или интересы инспирировавших их государственных, политических или бизнес-структур.

Не могу сказать, что я полностью согласна с тезисами И.В.Аверкиева, но думаю, его видение проблемы заслуживает внимания более широкой аудитории, чем тридцати–сорока участников дискуссии, для которых он сделал свой доклад.

Совсем другую точку зрения на российской гражданское общество и его перспективы высказал другой участник дискуссии – исполнительный директор Социально-экологического союза С.И.Забелин. С ним я тоже согласна лишь частично, но с его разрешения, привожу здесь текст его выступления.

 

Общество индустриальное характеризуется заводским способом производства, при котором миллионы работников выполняют примерно сходные по сложности трудовые операции, имеют примерно одинаковые условия жизни и, в связи с этим, примерно одинаковые общественные интересы – классовые и групповые. Именно эта одинаковость порождает условия для возникновения массовых политических партий и массовых гражданских инициатив, которых не было в до-индустриальных обществах. Государственная машина такого общества также настроена на удовлетворение массовых однотипных интересов (запросов).

Могильщиком индустриального общества выступает научно-технический прогресс, поскольку в результате автоматизации и компьютеризации труд большей части работников становиться ненужным.

Общество постиндустриальное характеризуется тем, что большая часть его членов выполняет уникальную работу, преимущественно интеллектуальную или творческого характера, чаще всего в домашних условиях. При этом благодаря научно-техническому прогрессу каждая семья одновременно имеет возможность своим трудом обеспечивать себя необходимыми продуктами питания и иными необходимыми предметами и услугами, затрачивая на это относительно небольшую часть рабочего времени. Понятно, что в таком общество нет места ни для политических партий, ни для массовых общественных движений. Как впрочем и для государственной машины в ее старом понимании.

Научно-технический прогресс является двигателем развития этого общества, высвобождая время его членов для свободного использования.


Собственно ответы на цитированные выше вопросы.

С моей точки зрения, российское общество в целом сегодня находится в состоянии перехода от общества развитой индустрии западной страны к постиндустриальному обществу. То есть, оно не отстало в своем развитии от европейского, а обогнало его. Попробую (в который раз) объяснить – как это случилось.

С институциональной точки зрения, если смотреть непредвзято, развитие России не сильно отличается от развития Германии. Обе вышли из Первой мировой войны с разрушенным хозяйством, обе совершили мощную индустриализацию, технологической вершиной которой следует считать создание ракетного оружия и выход на овладение атомной энергией, далеко обогнав (!) в этом Соединенные Штаты Америки. Обе страны в ходе этого процесса активно эксплуатировали народный энтузиазм и жестоко подавляли инакомыслие, в обеих странах почти одновременно была уничтожена многопартийность и изобретены концлагеря. Отличались – риторикой вождей, потому и сошлись в смертельной схватке. После Второй мировой войны разрушенному внешним воздействием германскому обществу западного сектора была предложена американская социальная модель, свойственная более ранним стадиям индустриального общества. И в этом состоянии общество ФРГ законсервировалось по сию пору, тогда как США и Россия продолжали движение по своим траекториям. Существенно, что восточный сектор также довольно естественно воспринял советскую модель социального устройства.

Технологически США и СССР до середины 1980-х шли ноздря в ноздрю – вышли в космос, создали ядерное оружие и «мирную» атомную энергетику и многое другое. Политически США также эволюционировали в направлении однопартийности, и к концу 1970-х нас-таки догнали, поскольку две их партии уже ни один десяток лет различаются, в основном, говорящими головами. И с инакомыслящими, если я правильно помню, у них после войны были проблемы, правда, обошлось без ГУЛАГа.

Эволюция американских профсоюзов, судя по литературе, а равно по отсутствию упоминания о них нынче как в прессе, так и в переписке с американскими активистами, также привела к вполне советским результатам примерно в те же сроки.

Институциональные различия проявлений гражданской активности в США и в СССР также не кажется мне качественными. И там и тут финансовую основу деятельности «третьего сектора» составляли добровольные или добровольно-принудительные пожертвования граждан. Этими пожертвованиями распоряжалась бюрократия некоммерческих организаций, используя их по своему усмотрению, и в целом – на удовлетворение общественных интересов. Одновременно эти же общественные интересы и тут и там формулировали, продвигали и защищали десятки тысяч неугомонных «чайников», лишь формально связанных с зарегистрированными НКО. Различия были в спектре гражданской активности, разрешенной государством. В СССР – узкий, экстремально узкий, а в США – широкий.

В 1991 году в силу исчерпания внутренних ресурсов развития индустриальное общество в СССР рассыпалось по винтикам и гаечкам, неожиданно для всего мира, но закономерно. Неожиданно и закономерно, как происходят все природные катастрофы. Оглядываясь, мы можем констатировать, что практически все имевшиеся социальные связи распались, и общество атомизировалось до уровня индивидуума. И из этих индивидуумов – в соответствии с законами природы – стало собираться то общество. которое должно появиться после индустриального.

Происходящее на развалинах неоднородно и имеет два источника развития. Одним источником – и наиболее заметным – являются экономические интересы западных стран, находящихся на завершающих стадиях индустриального развития. Интересы в сырье, энергии и отсутствии реальных угроз собственному благополучию. В соответствии с этими интересами западные страны инвестируют в добывающую промышленность и в воспроизводство социально-политических структур, характерных для них самих. В результате они имеют вполне реальное сырье и вполне реальные имитации не только политических партий и гражданского общества, но и структур государственного управления. И этим – довольны.

Другой источник – инициатива граждан, направленная на самообеспечение условиями существования, и естественные процессы самоорганизации постиндустриального общества. В результате мы имеем страну, жители которой – без гражданских войн и смут – в считанные годы научились обеспечивать себя минимумом необходимого, не прекращая выполнять основные социальные функции – учить, лечить, управлять жилищно-коммунальным хозяйством и т. п. – за символическую плату. И этим – довольны, поскольку реально голосуют за такую стабильность.

Таким образом, российская реальность сочетает в себе, с одной стороны, имитации структур индустриального общества и, с другой стороны, не осознаваемые, но материально ощутимые (по результатам) ростки постиндустриального общества.

Ну, и что из этого следует?

Из вышесказанного следует неприятный для очень многих вывод, что мы как носители идеи догоняющего «Запад» развития объективно не нужны большей части соотечественников, и чем дальше – тем больше не нужны. Они-то нормальные, а вот мы на самом деле представляем собой уходящую эпоху и выступаем в роли тормозов эволюционного процесса. И хуже того – каждый день втолковываем гражданам, что это они – отсталый народ, что они неудачники. А мы – передовики капиталистического производства. И при этом еще рассчитываем на какую-то благодарность.

При этом мы объективно как институты индустриального общества нужны и сырьевому бизнесу, и государству, и они будут нас кормить и поддерживать. Беда в том, что им объективно не нужны жители России – слишком много.

Предлагаемые нами ценности и инструменты – тоже из прошлого: мы как бы убеждаем людей, что лапти практичнее кроссовок.

Уже пятнадцать лет мы убеждаем сограждан, что – еще одно усилие – и будет как там. Но реальность наглядно доказывает, что наше общество от «там» с каждым годом дальше. И сами себе не верим, иначе как объяснить, что уже который год не можем даже приблизиться к формулированию «общественной повестки дня».

Что делать, с чего начать?

Увы, мы – не миссионеры.

Чтобы стать ими – необходим подвиг осознания реального места россиян на этой планете. А вот если мы сподобимся понять и вербализировать для народа, что россияне «впереди планеты всей», то – глядишь – нас признают за своих и к нам потянутся. Правда, на гранты при таком раскладе рассчитывать будет сложно.

Поэтому ключевым для решения поставленной задачи, с моей точки зрения, является сознательное изменение нашей оценки происходящего, нашего отношения к разным событиям окружающего мира, нашей парадигмы развития. Мне кажется, что это изменение и, в первую очередь, отказ от сравнений с «Западом» и от попыток заимствования на «Западе», позволит нам открыть другие средства преодоления тех мерзостей, которые мы хотим преодолеть. А заодно, может быть, найти слова для диалога с народом. Для диалога, о котором мы даже не заикаемся, озабоченные диалогом с властью и бизнесом.

А пока и если мы не готовы изменить самих себя, пересмотреть свою миссию в этом мире, то я бы считал наиболее продуктивным делом – поддержку всех и любых (кроме несущих агрессию и насилие) гражданских инициатив, процессов самоорганизации граждан, процессов спонтанной структуризации общества.

И, наконец, ключевые высказывания участников дискуссии:

Ключевые высказывания во время дискуссии «Народной ассамблеи» 23 марта 2004 года.

Свободу нужно продвигать. Сейчас приходиться продвигать услуги, которые никому не нужны;

Мы являемся всем чем угодно, кроме как гражданскими функционерами;

В секторе отсутствует гражданская карьера. Нужно обеспечить рост менеджеров в сетях НПО.

Экспертов все больше. Акторов и активистов все меньше («акторов и буйных мало»).

Откуда берутся общественные интересы? – не из пустоты. В связи с этим важна проблема их познания, введения в структуры.

Люди не хотят объединяться.

Российская специфика: вынуждены учитывать структурные особенности страны и опыта. Несвойственные функции приходится исполнять НПО.

Формулирование общей терминологии не повредило бы. Заходы на повестку дня уже были, нужно начать ее формулировать.

Не только кризис гражданского общества. Нужно осознать глубину кризиса всего общества.

На нас нет спроса – агрессивная уверенность в невозможности что-либо сделать. Те, кто пытается, вызывают раздражение. Глубоко больное общество.

Нужно воздействовать на эмоциональную сферу. Нужна личность вреде Ганди. Подвижники, но где их взять?

Растем медленнее и мучительнее, чем хотелось бы.

Общественная активность происходит через неполитическое – через маленькие организации.

Всех возможностей экспертного сектора в сообществе мы не исчерпали.

Правозащитное сообщество выросло и солидаризировалось, есть сеть профессионалов. Но ситуация с правами человека не улучшается. Людям ничего не интересно.

Дублируемость – не лучшее из видов общественной деятельности.

Впрячься и подумать, что мы можем сегодня? Вопрос менее очевиден, чем 5 лет назад.

Нужно замерить демократические проблески – оценить среду для развития общественного интереса.

Осознаем кризисность ситуации. Имеем пути выхода через технологическую работу друг с другом.

Позитивные и негативные общественные интересы, их соотношение.

Удачливый гражданский миссионер – кто он?

Утрачена «морковка» социального дохода. Политики к нам не пошли – не видят социального дохода. Упустили социальную раскрутку тех, кто бы пошел.

Проблемы, стоящие перед «Народной ассамблеей» – проблемы всех организаций. Преодоление проблем через обсуждение на Клубе.

Узкогрупповые интересы в общественные не перерождаются. Из гражданского интереса рождается общественный.

Феномен массовой консолидации вокруг плохой идеи.

 



Ввиду того, что в этой статье приводится не только моя точка зрения на наше гражданское общество, но и мнения моих уважаемых коллег, можно считать эту публикацию нашим коллективным выступлением. Будет полезно, если мы узнаем мнения по проблемам гражданского общества, поднятым здесь наших сограждан с другим опытом, не принадлежащих к правозащитному сообществу, как все трое авторов этой публикации.

Сведения об авторе: Алексеева Людмила Михайловна – Председатель Московской Хельсинской группы, член Совета при Президенте Российской Федерации по содействию развитию институтов гражданского общества и правам человека.  

Источник: Фонд «Либеральная миссия», постоянный адрес статьи: http://www.liberal.ru/article.asp?Num=205


Версия для печати

mail@socpolitika.ru

Создание сайтаСтудия Fractalla

Партнеры портала:
Портал ГУ-ВШЭ
Сайт программы поддержки гражданского общества «Диалог» АЙРЕКС
Агентство США по международному развитию (USAID)
LiveInternet Rambler's Top 100