совместный проект

Институт Управления Социальными Процессами Государственного Университета — Высшей Школы Экономики

Факультет менеджмента Государственного университета — Высшей школы экономики

Программа поддержки гражданского общества «Диалог» АЙРЕКС

Интернет-конференции

Исследования социальной политики

Исследовательские организации

Аналитика и публицистика

Научные дискуссии

Исследования

Словарь терминов

Журналы

Книги

Каталог ссылок

Бизнес и общество

НКО в социальной политике

Деятельность

Интервью

Исследования

Спорные вопросы

Цифры и базы данных

Документы и комментарии

Изучаем зарубежный опыт

Каталог ссылок

Мониторинг государственной политики

Государственные институты социальной политики

Доклады

Комментарии и обзоры

Документы

Статистика

Каталог ссылок

Взаимодействие исследователей и НКО

Проекты

События

Деятельность в сфере здравоохранения

Деятельность в сфере жилищной политики

Деятельность в сфере образования

Кризисный замер протестных настроений россиян

Оптимистов среди социологов оказалось больше, чем пессимистов

Представителей ведущих российских социологических центров «НГ» попросила рассказать о настроениях и ожиданиях общества в этот непростой для всего мира период. Основными вопросами на круглом столе стали: как кризис отразился на социально-политическом настроении россиян; каково соотношение между социальным оптимизмом и кризисом; влияет ли кризис на политизацию настроений народа; размышляют ли россияне об ответственности властей (федеральных, региональных, местных) за последствия кризиса (безработица, снижение доходов); удовлетворены ли граждане антикризисным планом и ожидают ли структурных сдвигов в результате кризиса. В дискуссии приняли участие: директор Аналитического центра Юрия Левады Лев Гудков, руководитель аналитического отдела фонда «Общественное мнение» Григорий Кертман, гендиректор независимой социологической компании «Башкирова и партнеры» Елена Башкирова и директор по коммуникациям Всероссийского центра изучения общественного мнения Ольга Каменчук. «Независимую газету» представляли заведующая отделом политики «НГ» Александра Самарина и ответственный редактор приложения «НГ-политика» Роза Цветкова.

Нельзя говорить о настроениях россиян как о чем-то целом и однородном. Социальные самоощущения людей из разных слоев и групп очень существенно различаются. Нынешнему кризису предшествовал длительный период роста и доходов, и оптимизма, особенно в кругах, приближенных к власти и связанных с ней. Еще прошлым летом все было хорошо, и 75% россиян считали, что кризис их не затронет, что это все американские штучки. Ситуация начала меняться в октябре, ноябре и декабре. Особенно драматическими были октябрь и ноябрь. Затем наступило некоторое затишье, январь в этом смысле не был показательным, поскольку рабочих дней было мало, шли праздники. В феврале ситуация продолжала ухудшаться, но не такими темпами, и в марте тоже.

Осенью кризис затронул сравнительно небольшую часть населения, примерно 10–12% всех семей, Но уже в марте (судя по последнему замеру, который мы получили только вчера (25 марта. – «НГ»), почти в каждой третьей семье были те, кому урезали зарплату (таких 30%) или задержали ее выплату (25%), кто-то из родственников попал под сокращение штатов (об этом заявили 23%). В каждой шестой семье есть кто-то из работающих, кто отправлен в вынужденные неоплачиваемые отпуска или переведен на сокращенный рабочий день. Но страх перед кризисом, перед угрозой безработицы рос гораздо быстрее, чем, собственно, масштабы сокращения занятости. Сегодня эта проблема вышла на первый план в списке тревог, потеснив беспокойство по поводу роста цен и инфляции, чувство незащищенности перед преступниками или административным произволом. 75% опрошенных россиян считают, что безработица будет только усиливаться (см. табл.).

«НГ»: Сегодня – это имеется в виду ситуация от конца ноября по сегодняшний день, так?

Гудков: Да. За год (с марта 2008 года) число россиян, заявивших, что жизнь их семьи ухудшилась, выросло с 16 до 45%. Реакция на усиление кризиса в разных группах разная, потому что одно дело – Москва, где развитый рынок труда, высокий уровень квалификации работающих, соответственно самые высокие доходы и появились, накоплены за годы роста определенного рода ресурсы, и другое дело – провинциальные небольшие города, где ситуация настолько плоха, причем устойчиво плоха, что там кризис не очень сильно ощущается, как в столицах или в крупных городах, поскольку там и так плохо. В этой социальной среде (в селе и малых городах), очень уязвимой и депрессивной, отмечаются хронически высокий уровень безработицы и очень низкие доходы. Больше всего встревожено, если брать данные наших опросов по социальной или социально-демографической структуре, разрастающимся кризисом именно население малых и средних городов. Если рассматривать массовые реакции на кризис по социальным группам, то больше всех обеспокоены промышленные рабочие, особенно на крупных и средних предприятиях, где идет спад занятости. Особенно тяжелая ситуация складывается в некоторых монопрофильных городах, где приостановка производства ведет к параличу всего района.

В обществе (начиная с декабря, в феврале это усилилось, в марте закрепилось) доминирует представление, что причины нынешнего кризиса вызревали в течение нескольких последних лет, что это не внезапно разразившаяся беда. Причем мнения о характере кризиса и о том, пришел ли он к нам со стороны или он вызван внутренними обстоятельствами, довольно быстро и радикально изменились, как, впрочем, и оценки руководства. Еще до начала осени у большинства россиян преобладала уверенность, что кризис это где-то там, что их он не коснется, а если проблемы и возникнут, то все как-то образуется. Очень высоки были надежды на то, что руководство в состоянии справиться с кризисом, что у него есть продуманная и четкая программа конкретных действий. Сегодня общественное мнение заметно качнулось в другую сторону, и все большая часть опрошенных высказывает сомнения в способности руководства вывести страну из кризиса, решить эту проблему. Примерно пополам – 40 на 40% – тех, кто думает, что все как-нибудь обойдется, и тех, кто утратил доверие к руководству. Оптимизм и надежды на правительство страны падают.

Башкирова: Понятно, что у всех наших служб предмет исследования один и тот же, объект тот же самый, поэтому нельзя ожидать, что у нас будут какие-то огромные отклонения. Ясно, что кризис затронул все наше население, включая нас, здесь присутствующих, и все это ощущают. Речь идет о степени того, как это отразилось на настроениях людей. Мы этот вопрос стали мониторить начиная с лета, но я сейчас приведу данные по декабрю и февралю, потому что они показательны. В данных исследований, проведенных летом и в сентябре, конечно, ощущались изменения настроений, это было связано с инфляцией и ростом цен. Мы каждый месяц отслеживали настроения людей и знаем, что они уже в июле начали ощущать негативные последствия инфляции. И повышение цен на такие продукты питания, как мясо и молочные продукты, колбасы, сыры и хлеб, сказывается на их социальном самочувствии. Сейчас ситуация несколько изменилась: про повышение цен на хлеб мало кто говорит, но все ощущают повышение цен на мясные и молочные продукты. Фактически такая ситуация означает, что люди вынуждены переходить на продукты более низкого качества, хотя есть и те (небольшой процент), кто вообще вынужден отказаться от некоторых продуктов. И у нас есть данные не только по продуктам питания, но и по путешествиям, развлечениям, одежде. Тенденция такова – люди сокращают свои расходы на самые необходимые продукты, то есть речь идет об ухудшении качества жизни.

В феврале мы задавали те же вопросы, что и в декабре, поэтому мы можем сравнивать. Вопрос звучал так: «Пострадали ли вы или члены вашей семьи от кризиса?» В декабре 52% сказали что «ни я, ни члены моей семьи не пострадали», и это все-таки приличная цифра. Я согласна с Гудковым, когда он говорит, что кризис ощущался меньше, а сейчас мы видим динамику. За два месяца почти в два раза количество этих людей уменьшилось – теперь 26% говорят, что они не пострадали от кризиса. У меня есть довольно подробная разбивка, каким образом люди конкретно пострадали. Конечно, самые главные негативные факторы, о которых здесь говорили, это снижение зарплаты, теперь таких россиян уже 21%, то есть пятая часть населения, и потеря работы – 15,5% сказали: «Я или кто-то из членов моей семьи потеряли работу». И динамика такова: количество этих людей увеличилось почти в два раза. То есть число не задетых кризисом уменьшается, за два месяца в два раза больше человек ощутили его последствия. Задержка зарплат была отмечена 7% опрошенных, в феврале уже 10%. Здесь пока не очень большие цифры – значит, население эта проблема массово пока не волнует, хотя и здесь речь тоже о людях. В отпуске без содержания были 4–5%, сейчас – 6%. Об ухудшении социального пакета говорят около 3%.


Исследование компании «Башкирова и партнеры», проведенное в феврале 2009 года по всероссийской репрезентативной выборке в 1500 человек.

Теперь еще одна тенденция, о которой, может быть, стоит сказать: приходится ли людям отказываться от чего-то в связи с финансовым кризисом? Мы считаем, что это показательный вопрос. Я сейчас вам расскажу, что произошло. В декабре где-то 26% отказывались от покупки одежды, сейчас – 36%. Рост на 10% это все-таки существенно. Покупка бытовой техники соответственно 26% – 32%, некоторые продукты питания – было 22%, стало 31%. Это тоже почти 10%. Что это значит? Это означает ухудшение качества жизни. Вот по крупным покупкам – квартиры, автомобили – почти динамики нет, где-то на 4% уменьшение, но их и так было немного, но, если надо, люди все равно покупают.

Впрочем, некоторые исследования свидетельствуют и о другой тенденции: есть небольшая часть людей, которые рассчитывают как раз приобрести то, что ранее было недоступно, – дорогие марки одежды, например. Сейчас многие почему-то ожидают к весне снижения цен.

«НГ»: А в каких категориях населения?

Башкирова: Эти люди, скажем так, низшего среднего класса, которые хотят себя почувствовать средним классом. А раньше у них такой возможности не было. То же самое и в отношении квартир. Я опять говорю, что это нетипично, это очень небольшая категория. Вы знаете, что очень богатые люди, хотя и пострадали – потеряли большие деньги, например Дерипаска, но на образе их жизни это никак не отразилось - как покупали в дорогих магазинах, так и покупают и отдыхают все там же. Те, кто рассчитывает купить квартиру, очень внимательно отслеживают сейчас рынок недвижимости, ожидают спада и считают, что этот спад не будет длиться очень долго. Поэтому они стремятся попасть в эту нишу, чтобы купить ранее недоступные квартиры по более низким ценам и попасть в эту категорию.

§1
Кто пойдет на баррикады

«НГ»: То есть ожидания есть?

Башкирова: Да, но это нетипично, это не весь народ. Это его очень небольшая часть. По нашим данным, пострадали и молодежь, и сельское, и городское население. У нас было недавно исследование по моногородам. Там и так было плохо, но резких изменений нет, то есть как они жили плохо, так и живут. Вот теперь про настроения. Настроений катастрофических нет. Паники нет, массового настроя на протестное поведение тоже. Чего могут опасаться власти? Что ухудшится ситуация и соответственно поднимется уровень протестного поведения. Ожидать, что кризис разрешится очень быстро, не приходится, и большинство опрошенных полагают, что кризис продлится где-то два-три года или больше. Таких людей, которые рассчитывают, что через полгода-год кризис закончится, значительно меньше. Есть реализм, есть понимание ситуации.

Это на сегодня.

«НГ»: Последние оптимистические заявления правительства как-то повлияли на изменение социальных настроений?

Башкирова: Нет, так быстро они меняться не будут. Что я могу сказать про настроения в целом? Уровень протестного поведения, вербально выраженный, довольно высок. То есть когда мы спрашивали, стоит идти на митинги и демонстрации, около 40% говорили, что да, скорее всего стоит. Но это всего лишь отношение к самой идее протестов. А когда мы спрашиваем: «Вы лично пойдете?», то уже 32% говорят о возможности своего участия, а если спрашивать: «Точно пойдете?», то это уже меньше 20%. Что же касается постфактум, то около 10–15% говорят, что они реально принимали участие в акциях протеста. Потому что люди ленятся, думают, что кто-то другой должен пойти, а не они сами. То есть ничего катастрофического в ситуации нет.

«НГ»: И все же что касается социального оптимизма, какие-то изменения в цифрах вы наблюдали? Допустим, с начала кризиса, когда был достаточно большой оптимизм, и сейчас?

Башкирова: Протестные настроения мы регулярно измеряем, они вообще не сильно менялись. Уровень протестного поведения в России невысокий по сравнению с Европой, он где-то у нас всегда на уровне 20%. Но опять очень большие различия между вербально выраженными желаниями и реальными. Это соотношение где-то 2 к 1. Мы фиксировали и более высокий уровень протестного поведения даже по сравнению с кризисом, где-то в начале 2000-х годов. Но опять же вербально выраженный уровень был выше. На самом деле не было таких ярко выраженных настроений. Поэтому никаких массовых протестов мы не ждем. Конечно, правозащитные организации говорят, что протесты могут вспыхнуть как от спички и где-то в отдельных городах, в городах с градообразующими предприятиями могут быть отдельные акции протеста. Но опять же ситуация контролируется. Надо опасаться массовых выступлений в больших городах, где большие скопления людей могут выйти на улицы. Вот это опасно. Но пока такой конкретной ситуации нет.

Кертман: По поводу протестных настроений – я совершенно согласен. По нашим последним данным, в принципе допускают для себя возможность участвовать в каких-либо протестных акциях 25% опрошенных, а примерно 70% – исключают. Это очень похоже на наши более ранние данные, никаких принципиальных изменений здесь давно нет. А вообще говорить о динамике социально-политических настроений населения в целом сейчас не совсем корректно. Потому что социальные настроения – они меняются ощутимо. И в основном в том направлении, о котором говорили коллеги. А что касается политических настроений, то здесь каких-либо изменений наши данные не показывают.

§2
Власть – вне критики

«НГ»: Не показывают, потому что вы не спрашивали? А если спрашивали, то как были поставлены вопросы?

Кертман: Нет, мы как раз спрашивали, и спрашиваем еженедельно. Самые показательные в этом плане вопросы – о доверии к Медведеву и Путину, и там стабильность абсолютная. То есть колебания показателей не выходят за пределы статистической погрешности измерений применительно к Медведеву с августа прошлого года, а применительно к Путину – еще дольше. Кроме того, мы спрашиваем, хорошо или плохо каждый из них справляется с проблемами, стоящими сейчас перед страной, и тут тоже никакой динамики нет.

Башкирова: От себя добавлю, что сохраняется удивительно высокий уровень доверия.

Кертман: Да. Причем вопросы о том, как президент и премьер справляются с проблемами, стоящими перед страной, измеряют не только доверие, тут присутствует и прагматический акцент. Так вот 50–55% респондентов говорят, что Медведев хорошо справляется с этими проблемами, 22–25% – что плохо. Остальные – затрудняются. Цифры устойчивы в течение двух последних месяцев, раньше мы этот вопрос не задавали. А применительно к Путину 65–70% говорят – хорошо справляется, 16–18% – плохо. И цифры тоже не меняются. Но можно даже оставить в стороне персональные репутации первых лиц со всем их «тефлоном». Если рейтинг «Единой России» уже больше года практически неизменен (чуть выше 50%) и с кризисом тут ничего не сдвинулось, то это очень определенно говорит о стабильности политических настроений.

Это не значит, что подспудно не накапливаются какие-то напряжения, которые могут когда-нибудь прорваться на поверхность. Но пока никаких признаков этого наши исследования не показывают – ни общие индикаторы, ни разные частные показатели, ни ответы на открытые вопросы.

Что же касается социальных настроений, то кризис сказался на них весьма ощутимо. Вот один из общих индикаторов: мы спрашиваем людей, как изменилось – и изменилось ли – их материальное положение за последние два-три месяца. Так вот люди реже всего говорили, что их положение ухудшилось, в августе–сентябре прошлого года – тогда так отвечали около 30%. А потом с октября этот показатель полез вверх, незадолго до нового года перевалил через 40%, какое-то время продержался на одном уровне, потом снова поднялся и где-то с середины февраля колеблется в пределах уже 54–56%. Некоторая доля людей говорят, что их положение практически не изменилось, по последним замерам – 38%, и есть немногие, у которых оно улучшилось, – до 5%.

Башкирова: Можно я добавлю? По сравнительной характеристике за год мы совпадаем с Фондом общественного мнения практически один в один. У нас цифры в рамках мониторинга индекса потребительских настроений (ИПН), который мы проводим совместно с Независимым институтом социальной политики, такие: ухудшилось – 51,5%, осталось без изменений – 40% и 7% – что улучшилось.

Кертман: Другое дело, я хотел бы оговориться, что такие данные нельзя принимать за чистую монету. Динамику – можно: если распределение ответов меняется, то это отражает реальные перемены в жизни людей. Но абсолютные цифры – ни в коем случае.

Смотрите. Этот вопрос мы изредка задавали и до кризиса. И ни разу не было случая, чтобы доля людей, утверждающих, что их материальное положение улучшилось, хотя бы приблизилась к доле тех, кто утверждает, что их положение ухудшилось. Но если бы тенденция к ухудшению материального положения большинства преобладала всегда, неизменно, то картина жизни страны сильно бы отличалась от того, что мы наблюдаем в реальности.

«НГ»: То есть получается, что у нас пессимистов больше?

Всегда. У нас в культуре заложена такая пессимистическая традиция. Люди у нас все время склонны оценивать и свое положение, и ситуацию в стране с подчеркнутым пессимизмом, даже в самые благополучные годы. Объяснять истоки этого пессимизма – достаточно длительный разговор. Условно говоря, это наша ментальность.

Гудков: Причем здесь ментальность? Условия жизни такие, в этом причина социального пессимизма, а не в какой-то мистической ментальности. У молодых и более образованных горожан настроения фиксируются самые радужные и оптимистические, хотя они принадлежат к той же самой «культуре».

Кертман: Нет. Не в этом дело.

«НГ»: А почему условия жизни? У нас же были годы фактического расцвета, и даже статистические выкладки это показывали, да и сами люди в социологических опросах свидетельствовали о большей, чем ранее, удовлетворенности жизненным уровнем.

Гудков: Во-первых, рост благосостояния в 2000-е годы шел крайне неравномерно. Примерно 60% этого роста падало на 15–20% верхних слоев населения. А на нижние 20% населения падало лишь 3%. Основная масса населения не столько благоденствовала, сколько только-только начала успокаиваться после тяжелого кризиса 1998 года и падения уровня жизни в середине 90-х годов. Уровень жизни 90-го года восстановился лишь к 2003–2005 годам. Поэтому этот рост благополучия не менял образа жизни основной массы населения. Ну вы могли купить новый телевизор, холодильник, еще какую-то технику бытовую, видеомагнитофон, но сам уклад жизни при этом не менялся. Наше общество все равно остается чрезвычайно бедным. А разрыв в запросах очень вырос. Появились новые образцы жизни, заметно росла социальная дифференциация, в том числе между регионами или между столицами, крупнейшими городами и периферией. Вообще в последние 10–15 лет разрыв между очень богатыми и застойно бедными стал еще более очевидным.

Нужно все-таки учитывать, что две трети российского населения – 67% – живут в селе и в малых городах. Это бедное, очень бедное общество, которому показывают по телевидению сериалы про жизнь олигархов, про роскошную жизни коррумпированных чиновников и бандитов, гламурные тусовки и убеждают направо и налево покупать то-то и то-то, потому что «ты этого достойна» и прочее и прочее. И этот разрыв между тем, что люди считают «нормой жизни», и тем, что они реально имеют на свою зарплату, рождает социальную зависть и чувство глубокой, коллективной фрустрации, общий и устойчивый фон неполноценности и обделенности.

«НГ»: Тогда вообще непонятно, почему при наличии подобного фона зависти и пессимизма тем не менее столь высокий и постоянный процент доверия к власти?

Кертман: Конечно, можно говорить о том, что плодами «тучных лет» в основном пользовалась сравнительно небольшая часть населения. Это правда. Но! Почему даже в самые благополучные, по объективным данным месяцы, задолго до кризиса, 30% наших сограждан говорят, что положение их ухудшилось (не осталось прежним, а ухудшилось) и никогда больше 10% не говорят, что улучшилось? Хорошо, допустим даже, что объективного улучшения материального положения большинства не было вообще, что для большинства вообще ничего не менялось – хотя это все же не так. Но ведь об ухудшении положения говорили при этом в разы больше, чем об улучшении. Это, как мне кажется, все же определяется не динамикой экономических показателей, потребительского поведения и т.д., а социокультурными особенностями.

§3
Что такое среднестатистическое счастье

Гудков: Различие между ростом запросов и фактическим их обеспечением, разрыв между тем, что люди представляли себе в качестве «нормальной жизни», не богатой, подчеркиваю, а очень скромной жизни, – даже у самых обеспеченных групп эти показатели, в общем-то, не выходят даже на уровень западного среднего класса, – так вот этот разрыв между запросом и возможностью удовлетворения всегда составлял у нас 2,5–3 раза.

Кертман: С этим – согласен. Эта цифра подтверждается и нашими данными. Отвечая на вопрос о том, какой доход им нужен, так сказать, для полного счастья, люди обычно называют сумму, которая в 2,5 раза больше, чем они реально получают. И эти показатели – на самых разных полюсах доходов.

«НГ»: Даже если спросить об этом абсолютно реального олигарха, допустим, или миллиардера?

Гудков: Нет, у этой социальный группы подобный разрыв меньше, но это отдельная тема.

Каменчук: Я хотела бы вернуться к теме социальных настроений. В течение многих лет мы проводим регулярные (еженедельные) измерения, в ходе которых строим индексы социальных настроений. По разным показателям мы исследуем удовлетворенность экономической и политической ситуацией в стране, есть так называемый индекс социального оптимизма, собственно материального положения россиян и т.д. В целом на протяжении последних лет мы отмечали рост всех этих показателей – связанных как с экономической, так и с политической сферами. Нельзя говорить, что люди жили плохо и все было безрадостно и пессимистично.

Интересно, что происходит с этими показателями сейчас. Почти все (пять из шести) индексы не просто просели, они обвалились. И социальный оптимизм и оценка того, в правильном ли направлении движется страна, и оценка экономической ситуации, собственного материального положения, ожиданий – все это обвалилось. И сейчас мы сравниваем этот уровень с уровнем начала 2005 года. Если вспомните, это был очень тяжелый период для населения, это период монетизации льгот – болезненно проведенной реформы. Тогда, кстати, мы наблюдали некоторые изменения, которые сейчас пока мы не видим, но которые многие ожидают. Тогда произошел некоторый рост популярности левых идеологий, а также националистических. Тогда мы видели рост поддержки КПРФ, например. Сейчас мы этого не фиксируем. Об этом пойдет речь отдельно, но могу сказать так, что пока ни одна из оппозиционных партий, будь то правые, будь то левые или националисты, не набирает очков на кризисной ситуации.

Что происходит сейчас: что же это за индекс, что же это за показатель, который не обвалился?

Единственный индекс, который не обвалился, хотя снижение все равно произошло, – это оценка политической ситуации в стране. Нельзя говорить, что он замер, замерз, здесь также произошло снижение. Я не стала бы говорить, что власть совершенно имунна к тому, что происходит.

«НГ»: Как понять – оценка политической ситуации в стране?

Каменчук: Вопрос звучит: «Как бы вы оценили нынешнюю политическую обстановку в России?» По этому показателю мы можем говорить сейчас об откате к концу 2007 года, то есть мы вернулись к довыборному периоду. Это что касается индексов.

Я совершенно согласна по протестам, действительно четверть россиян говорят, что они поддержали бы акции протеста. А если мы спрашиваем, поучаствовали ли бы вы в них сами, то здесь показатели значительно меньше – более чем в два раза меньше сказали, что приняли бы участие в таких акциях. Но даже и в таком случае речь идет о декларациях. Реально протестовать будут значительно меньше. Аналогичные замеры в конце 90-х годов (я имею в виду период кризиса 1998 года) показывали также, что более 20% россиян поддерживали акции протеста и примерно 10% – готовы были бы лично поучаствовать в них. В условиях 140-миллионной России речь шла бы о миллионах и миллионах строящих баррикады и бастующих. Чего, как мы знаем, не было. То, что происходит в реальности, отличается от деклараций.

Кроме того, когда мы спрашиваем, на что вы готовы пойти в случае дальнейшего повышения цен (кстати говоря, именно инфляция, по нашим данным, – главная проблема сейчас), то ключевое слово здесь – это «экономия»: либо отказ от покупки ряда продуктов, либо переход на более дешевые аналоги. А бастовать, строить баррикады готовы подавляющее меньшинство россиян. Причем и формы протеста главным образом пассивные – сбор подписей под петициями и т.п. Кстати, то же самое, например, в Белоруссии – мы тоже проводим исследования на эту тему совместно с нашими коллегами из других стран бывшего СССР.

Тут нужно помнить о стабилизирующих и дестабилизирующих факторах в ходе политического трансформационного процесса, а наша страна до сих пор его не завершила, начав в конце 1980-х. Протесты протестами, но к чему они приведут? Возможна ли революционная трансформация – та, которую мы наблюдали в ряде других бывших республик СССР в течение последних лет?

Очевидно, что у нас нет ряда «необходимых» факторов для такого рода дестабилизации ситуации. Таких, например, как «эффект столицы». У нас довольно стабильная столица, особенно на фоне недавних цветных революций в бывших республиках Союза: мы помним, что происходило в Тбилиси, в Киеве, в Бишкеке – именно столицы были катализатором «революционных трансформаций». В современной российской истории мы также наблюдали подтверждения подобному – я говорю о событиях 1991 и 1993 годов, а не просто о протестах. А сейчас? Именно жители Москвы и Санкт-Петербурга декларативно менее настроены принимать участие в активных формах протеста. По крайней мере у них в плане занятости и заработка есть больше возможностей и альтернатив в сравнении с россиянами, проживающими в менее крупных населенных пунктах, а это немаловажный фактор в этой связи.

Какие проблемы считают россияне самыми главными на данный момент? Прежде всего это инфляция, снижение доходов и отказ от некоторых товаров и услуг. В целом – отказ от привычного образа жизни, который сказывается довольно болезненно на значительном количестве россиян. В период кризиса у нас прежде всего экономят на продуктах питания. Чуть более 50% опрошенных говорят, что прежде всего они экономят на продуктах (при этом 51% россиян, по их заявлениям, от 50 до 74% собственно бюджета тратят именно на еду – логично, что экономят на том, на что больше тратят). Кстати, немаловажно и то, какая доля бюджета уходит на продукты питания, – в этом смысле мы еще очень далеки от европейских планок.


Исследование, проведенное ВЦИОМом по результатам репрезентативных опросов общественного мнения в 2006–2009 годах. Выборка – 1600 человек в 140 населенных пунктах 42 регионов России.

Дальше в смысле экономии идут одежда и обувь, а затем – отдых и лечение. Выясняется, что уже сейчас четверть опрошенных россиян экономят на своем здоровье – в частности, на медикаментах. Причем если остальные проблемы имеют негативное воздействие уже сейчас (инфляция, безработица и т.п.), то именно такого рода экономия (на отдыхе и лечении) скажется позже, и об этом тоже забывать нельзя.

§4
Слово «кризис» употреблять с осторожностью

«НГ»: 50% россиян, об экономии которых вы говорили, это показатель по всем социальным группам? И все же как россиянами воспринимается сегодня кризис, что они вкладывают в это понятие?

Каменчук: Что касается первого вопроса, то, как правило, это не жители мегаполиса, там другие структура и уровень доходов. Речь идет о населении средних, малых городов, села, то есть о менее обеспеченных россиянах. По восприятию кризиса я согласна с первым выступавшим, Львом Гудковым. Сейчас произошло некое отрезвление. То есть в октябре кризис ощущался у населения только в Москве и Петербурге, а по всей стране – в ноябре.

«НГ»: В Москве ощущался в октябре?! Коллеги Ольги согласны с этим утверждением?

Башкирова: Мы этого не наблюдали, наши замеры этого не показывали.

Кертман: На слово «кризис» первым делом среагировали Москва и Питер, это так. Именно на слово. Но ощущалось ли людьми дыхание кризиса в это время, в октябре? Не уверен.

Каменчук: Первый кризисный мониторинг мы начали делать в октябре, причем по всех регионах. Вопрос звучал так: обсуждается ли вопрос, связанный с мировым финансовым кризисом, в кругу вашей семьи, друзей, коллег, если да, участвуете ли вы в этих разговорах? Причем задавался он впервые в марте 2008 года, затем в сентябре, ноябре, декабре, январе и марте 2009-го. Если в марте прошлого года обсуждали эти проблемы 17% опрошенных, то в сентябре 32%, в ноябре 47%, и далее – все больше. Осенью же мы и начали наши замеры психологического состояния россиян в связи с кризисом.

Гудков: Получается, речь идет не о показателях кризиса, а об информации о нем.

Башкирова: Это все равно что сегодня обсуждать войну в Ираке. Цифры, которые вы, Ольга, приводите, говорят скорее об ощущениях граждан, чем о том, как и когда он начал ощущаться в России, и в частности в Москве и Петербурге.

Каменчук: Я как психолог смею утверждать, что восприятие кризиса, нахождение в этом информационном пространстве (причем не только транслируемом СМИ, а о кризисе в газетах и журналах у нас в октябре не говорили, но и объективно наблюдаемом населением мегаполисов в этот период) оказывает воздействие на поведение населения. При разработке исследований, посвященных уровню тревожности россиян в связи с кризисом, мы основывались на классической методике измерения ситуативной тревожности американского ученого Спилберга. Информационное поле, в частности, как и стратегии поведения, степень рациональности в реакциях на кризис и многие другие показатели, в комплексе непосредственно влияют на уровень ситуативной тревожности. В декабре мы фиксировали пик уровня тревожности: с осени он постепенно рос и концу года достиг максимума, а с января пошел на спад – не потому, что стало лучше, а потому (в частности), что смирились и ищут стратегии адаптации.

Возражения со всех сторон круглого стола: не стоит переоценивать показания уровня тревожности, который замеряется постоянно и постоянно же растет.

§5
Доверие к политическим институтам

Гудков: Я бы с осторожностью употреблял слово «кризис». Для каких-то слоев это действительно кризис. Увольнения, ситуация отчаянная, но почти половина россиян до последнего времени, до марта, в марте ситуация немного изменилась, вообще не ощущали кризиса и полагали, что кризис обойдет их стороной. Больше волновал рост цен – тревоги по этому поводу особенно усилились осенью 2007 года, когда стал ощутим всплеск инфляции.

Кертман: Ее следующий всплеск произошел в мае–июне 2008-го.

Гудков: Да. Поэтому в каком-то смысле население к этому было психологически подготовлено: оно было уже встревожено этим, очень обеспокоено, но само по себе только это обстоятельство еще не рассматривалось как кризисное явление. В целом нынешняя ситуация по своим параметрам тревожности, доверия, потребления и т.п. напоминает ситуацию примерно 2005 года, 2003 и 2001 годов. Это пока не «кризис» – точнее, люди не определяют свою жизнь в этих категориях. Ситуация, когда люди теряют работу и в округе ее нет, – это очень тяжелая ситуация, но люди называют ее по-другому, может быть, потому, что не могут мыслить в общих категориях, как это делают политики, журналисты или экономисты.

Теперь насчет протестных настроений. Они, по нашим данным, подскочили в более чем 1,5 раза: вероятность массовых акций протеста, по мнению наших опрошенных, там, где живут, поднялась с 23% в декабре до 39% в феврале, в марте несколько опустилась (до 31%). И готовность принять участие также усилилась (соответственно с 20 до 26%). Но, подчеркну, это настроения, а не реальное поведение. Наши вопросы об этом предназначены для измерения социальной напряженности в обществе. И те 6%, и даже 10%, которые говорят, что они готовы выйти на улицы, на самом деле будут сидеть дома. Это не реальные цифры, это выражение установки, диффузного недовольства. Вы только представьте, если бы эти 6%, то есть примерно шесть миллионов людей, выйдут на улицу, они сметут любой ОМОН, выставленный против них, любые войска. Это же гигантская цифра! Но ее нельзя принимать как выражение действия. Это настроенческие вещи, и их надо воспринимать как показатель падения или роста социального напряжения, не более того.


По результатам еженедельных опросов, проводимых ФОМом по репрезентативной выборке в 2000 респондентов в 100 населенных пунктах 44 регионов России.

Действительно, разные составляющие общественных настроений меняются с разной скоростью. Больше всего падали ожидания улучшения жизни, быстрее всего росли пессимистические настроения. Наиболее консервативны политические установки, оценки деятельности руководства страны не связаны с их практическими шагами и действиями, мнения о политических лидерах связаны с надеждами на них, разного рода патерналистскими ожиданиями и иллюзиями, поэтому на изменения экономической ситуации они реагируют меньше всего. Это опорная часть всех массовых коллективных представлений, поэтому, если они начнут меняться, то будут ломаться очень быстро. Мы это видели на примере Горбачева, Ельцина. И я думаю, у власти, если представить себе, что ситуация будет развиваться в этом направлении, до потери общественного доверия есть примерно полтора года как минимум. Потому что, повторюсь, политические представления очень инерционны и консервативны, они не сразу реагируют на экономическую ситуацию, но, если этот процесс «пошел», то остановить его уже очень трудно, потому что это означает, что ломается вся система политических представлений, что изменилась структура восприятия и понимания реальности.

Рейтинг политических лидеров в последнее время, безусловно, меняется, но не принципиально. Если считать от пика массовой мобилизации во время электоральной кампании по выборам президента, от февраля 2008 года, то он, по нашим данным, упал у Путина на 14%, а у Медведева – на 9%.

Башкирова: А у нас рейтинг не упал вообще, а даже немного поднялся.

Кертман: Прошлогодние февральские данные – предвыборные – некорректно сравнивать с сегодняшними. А если сравнивать, например, с маем прошлого года, то ничего не упало.

Гудков: Я настаиваю – снижение есть, оно незначительно, но оно устойчивое.

 «НГ»: А в период кризиса каковы тенденции этого рейтинга?

Гудков: Он медленно, потихоньку, но снижается. Незначительно – именно потому, что отношение к первым лицам не носит прагматический характер. Оно складывается из надежд, иллюзий, из представлений о той символической роли, которую играют первые лица, из очень сильного инерционного государственного патернализма, а также из-за отсутствия альтернативных фигур. Последнее играет очень важную вещь для рейтингов: ведь почему еще они держатся так высоко? Организация политического пространства сегодня такова, что действующий режим смог убрать все политические фигуры, оппонирующие или противостоящие нынешнему руководству, политическое поле расчищено. Люди ясно понимают, что сейчас в политическом пространстве нет никаких иных фигур, которые могли бы конкурировать с властью, и это придает соответствующую устойчивость существующей композиции или видимость такой устойчивости в глазах общества.  

«НГ»: Елена Ивановна, вы согласны с этими утверждениями?

Башкирова: Я полностью согласна, но, если позволите, хотела бы вернуться к первому вопросу. Как я уже упоминала, мы проводили исследования по индексу потребительских настроений. Хочу озвучить эти данные – в развитие того, что говорила Ольга, а может быть, даже чуть-чуть в противоречие. Индекс потребительских настроений напрямую связан с экономическим положением людей.

Наш научный опыт говорит о том, что всегда, а особенно в нашей стране, главную роль в общественных настроениях играет субъективная или объективная оценка своего личного финансового положения или финансового положения своей семьи. Хорошо люди живут, будут одни настроения, хуже – это тут же отражается на отношении буквально ко всему. Мы задали вопросы, связанные в основном с изменением материального положения за прошедший год, экстраполяцией на будущий год. Не углубляясь в методику, можно сказать, что если значение индекса равно 100 баллам, то это уже ситуация на грани, если значение больше 100, то ситуация более или менее приличная. По данным на февраль, этот показатель составил 66,3. По этим данным, получается, что люди ощущают себя бедными, они не видят перспектив, не могут планировать покупку разных необходимых им вещей. Больше всего здесь падение наблюдается в плане покупки недвижимости, автомобилей, развлечений.

§6
Про инфляцию, безработицу и оптимизм

Кертман: В дополнение к сказанному коллегами. Проблема безработицы и вообще рабочая, производственная ситуация – это сфера вполне реальных и очень болезненных перемен. Тут речь идет не о каких-то декларативных страхах, тут все серьезно. Мы в последние месяцы спрашиваем: какие отрицательные события, связанные с работой, происходили с вами лично за последнее время? Так вот, каждый пятый из работающих говорит, что у него задерживали зарплату, 17% – уменьшили зарплату, 14% – не выплатили бонусы, 9% – перевели на неполную рабочую неделю или неполный рабочий день. И это очень серьезная вещь.

Кроме того, мы спрашиваем: существует ли вероятность, что вас уволят? И если существует, высокая она или низкая? Мы это спрашиваем с октября. Тогда только 7% говорили, что вероятность высока. Сейчас этот показатель вырос до 16–17% и дальше не растет. Но если каждый шестой работающий считает высокой вероятность увольнения, то это тревожный показатель. И больше того. Мы спрашиваем уже всех работающих – вот если вас уволят, то вы скорее всего найдете или не найдете работу по специальности? Примерно 35–38% говорят, что не найдут, и лишь чуть больше – считающих, что найдут. Правда, еще некоторые – процентов 10 – заявляют, что их никогда не уволят, и это для них, стало быть, не актуально.

Особенно высок процент тех, кто уверен, что не найдет работу, среди считающих, что вероятность увольнения для них высока, – больше 60%. То есть среди тех, кто реально ощущает себя уязвимым. Все тут, естественно, сильно зависит от возраста: чем моложе респонденты, тем более они уверены, что в случае чего найдут другую работу. Самая пессимистичная возрастная категория почти по всем показателям – это люди от 45 до 60. Кстати, существующий стереотип, который СМИ, не задумываясь, воспроизводят и тиражируют, – что самыми несчастными себя чувствуют в России представители самого старшего поколения, – истине не соответствует. Это уже давно не так.

Гудков: Наиболее депрессивная категория – это женщины примерно 50 лет. Потолок профессионального роста, уход из брачного возраста, закат сексуальной жизни, разрыв тесных отношений с детьми.

Утверждение представителя Фонда Левады вызывает горячее несогласие у женской половины круглого стола.

Башкирова: Давайте поговорим об ожиданиях. В конце каждого года по методике Gallup International «Конец года» мы проводим опрос на тему «Каким будет, по-вашему, следующий год и как вы оцениваете год уходящий?». И уже много лет – при Горбачеве, Ельцине, Путине – ситуация была примерно одинакова: люди достаточно критически оценивают год прошедший и с оптимизмом смотрят в будущее. Никаких оснований для лучшей жизни, как вот, например, сейчас, нет, но история всегда повторяется. У вас (обращаясь к Каменчук) так же?

Каменчук: У нас несколько иные данные по этому вопросу. Как правило, люди, оглядываясь на предыдущий год, говорят, что было много проблем, но в целом год был неплохой – особенно в том, что касается личных достижений. В оценках результатов года для страны в целом россияне более сдержанны и менее позитивны. Причем в сравнении с предыдущими годами сейчас ситуация несколько другая, данные по уходящему году в декабре 2008 года изменились. Например, по потребительским планам, что планировали купить и что в итоге купили, показатели расходятся в два раза. Хотя, как я уже отмечала, – декларации – из разряда планов, которые зачастую расходятся с реальностью. Но в этом году это особенно заметно.

Я хотела бы добавить комментарий по поводу стратегии поведения в случае потери работы. В октябре 2008 года 56% опрошенных говорили о том, что они либо легко, либо с небольшими затруднениями смогут найти работу в случае ее потери. А в марте этого года так говорят только 20%. То есть мы видим, какие громадные изменения в этом смысле произошли. И все же, когда мы говорим по поводу индекса тревожности, это, по-моему, весьма важное измерение, касающееся во многом так называемого кризиса в головах. Когда мы говорим о том, что кризис еще наступит, он еще не ощущается в социологии, изменения происходят с некоторой временной отсрочкой. И здесь очень важно измерять то, что оседает в головах. Еще важно не только то, что граждане не получают никакой информации и тревожатся или нет они в связи с этим, но также и то, есть ли у них подушка безопасности. Ведь не секрет – у большинства россиян нет накоплений, только менее четверти опрошенных россиян говорят о каких-либо отложенных на черный день накоплениях. И сейчас, когда мы говорим, что предпринимается в ситуации кризиса, то есть высоких цен и сокращения доходов, то прежде всего люди говорят, что будут либо сокращать потребление, либо начинать тратить накопления. На сколько хватит этих накоплений, другой вопрос, тем более у большинства их нет.

По поводу рейтингов. Я не соглашусь с тем, что мы видим падения и какие-то провалы в рейтингах лидеров в настоящий момент. На мой взгляд, мы вернулись к постинаугурационному периоду, то есть к концу весны – началу лета 2008 года. Дальше сработал эффект успешной кавказской кампании, это всегда в обществе, и не только в России, подталкивает рейтинги вверх. Но сейчас этот эффект прошел плюс экономические проблемы, но тем не менее проседание наблюдается весьма незначительное.

«НГ»: Размышляют ли россияне об ответственности властей?

Башкирова: По нашим исследованиям, да. Мы задавали серию вопросов – о мерах, которые принимают власти. По президенту и премьеру (он на первом месте) – свыше 50% опрошенных называют их меры адекватными, и около трети россиян называют их меры разумными, но запоздалыми. Если это суммировать, то видно, что действия президента и премьера поддерживают большинство россиян. Повлиял ли кризис на действия властей? Этот вопрос мы тоже задавали. Здесь не было оценки позитивной или негативной, и тоже чуть больше половины респондентов сочли, что кризис повлиял на действия президента и премьер-министра. По рейтингам одобрения политиков Путин всегда впереди, дальше Медведев, затем идут Зюганов и Жириновский, все остальные политики практически на нулях.

Как изменилось материальное положение вашей семьи за последний год? (в %)

 

Март 2008

Сентябрь 2008

Декабрь 2008

Март 2009

Улучшилось

28

24

18

11

Не изменилось

55

53

47

39

Ухудшилось

17

21

32

48

Затруднились ответить

1

2

2

1

Общественный опрос был проведен Аналитическим центром Юрия Левады

 

Про оппозицию. Почему протестные настроения у нас не выльются в какие-то конкретные меры? Потому что любые выступления должны быть организованы. Рассчитывать, что народ сам поднимется и пойдет на баррикады, не стоит. Должны быть организаторы. У нас оппозиция просто отсутствует, ее практически нет. У меня есть специальное большое исследование на эту тему. У нас был такой вопрос: если вы пойдете на какие-то протестные действия, то кому они будут адресованы? Наверху шкалы – правительство (около 40%), президент (где-то четвертая часть населения) и премьер-министр (чуть больше 10%). И при этом трактовка этих побуждений различная. К президенту и к премьеру это было бы адресовано, потому что на них вся надежда, больше не к кому идти. По отношению к местной власти уровень негатива очень высокий – дачи понастроили, все разворовали, – люди на них не надеются. В адрес правительства много критики, к нему всегда есть вопросы. И часто решения принимаются, не обсуждаясь с народом, как было с монетизацией льгот. И поэтому у нас нет ни психологической, ни социологической поддержки принятия политических решений.

§7
Свет в конце тоннеля

Каменчук: Позвольте предложить пару цифр для размышления: вопрос был задан в марте 2009 года, а до этого – в 2001 году, в начале периода расцвета – экономика как раз вступала в фазу быстрого роста, хотя еще свежи были в памяти события 1998 года. Ну так вот, за этот период, за 8 лет, с 48 до 29% сократилась доля тех, кто заявляет, что самостоятельно не смогут решить свои повседневные проблемы. И с 45 до 25% сократилось количество тех, кто не понимает, как им жить дальше. Я подчеркиваю, последний опрос на эту тему был буквально недавно, в марте.

Получается, пессимизм пессимизмом, но свет в конце тоннеля виден, и нельзя говорить о дезориентации населения сейчас. Ситуация в кризисный период, то есть то, что мы сейчас наблюдаем, выглядит более позитивной, чем в более благополучные годы. Мне интересна позиция коллег.

Кертман: За эти годы люди стали в большей степени верить в то, что свое будущее они определяют сами. Иначе говоря, сместился локус ответственности. Прежде всего это, конечно же, касается молодежи, у которой нет предшествующего опыта тотального патернализма, но в какой-то степени и среднего поколения. Проблема только в том, не будет ли сейчас обратного движения. Такие опасения пока не подтверждаются данными, но, мне кажется, подобная угроза существует.

Башкирова: Да, это уход от патернализма – то, что люди начинают надеяться на себя.

Кертман: Не пойдет ли сейчас в каком-то смысле откат – это открытый вопрос. С того момента, когда было сказано и услышано, признано большинством, что да, у нас кризис, в обществе произошли очень глубокие психологические сдвиги. Мне несколько раз приходилось за последнее время слышать, как люди говорят: давайте отделим кризис реальный, в экономике, и тот фантом, который рисуют СМИ и который гуляет в общественном мнении. Но мне-то как раз кажется, что не надо эти вещи разделять. То есть их можно разделить аналитически, но смысла в этом практического – для понимания социальной реальности – не так много. Сейчас общественное мнение знает: в стране кризис. Общественное мнение знает реальные факты, имеет реальный опыт, который это подтверждает, и, кроме того, воспринимает и воспроизводит самые различные представления о кризисе, в том числе и умеренно рациональные, которые тоже вписываются, укладываются в обновленную таким образом картину дня.

Что дальше происходит? Мы спрашиваем респондентов: а вот что должно произойти, чтобы вы сочли, признали, что кризис закончился? Примерно половина, может быть, чуть меньше, дают более или менее внятные, рациональные ответы. Они говорят: когда резко улучшится положение дел на рынке труда, сократится безработица, когда появится уверенность в завтрашнем дне, когда стабилизируется экономическая ситуация в целом – то есть они апеллируют к тем или иным аспектам нынешнего кризиса. Но другая половина говорит иное. Например: когда цены снизятся. Что это значит? Ведь о росте цен, об инфляции люди говорили и раньше, и это не связывалось с понятием о кризисе. Теперь очень многие увязывают эти две характеристики воедино. А некоторые говорят даже: когда пенсии будут такими, что каждый сможет позволить себе отдыхать за границей. И получается, что даже тогда, когда реальные проявления нынешнего кризиса в экономике и социальной сфере будут преодолены, сойдут на нет, в массовом сознании ощущение кризиса будет присутствовать еще многие годы. И это может, помимо прочих последствий, способствовать усилению патерналистских настроений.

Башкирова: И любое повышение цен или их нестабильность люди все равно будут сейчас относить к кризису, хотя эта тенденция была у нас на протяжении нескольких последних лет.

§8
Игры в политику

«НГ»: Тогда что же получается? В представлении людей у нас все время кризис, что ли? И россияне не ожидают структурных изменений в результате кризиса?

Гудков: Я все время пытаюсь говорить о мнениях разных групп населения. Нет такого субъекта «россияне», это статистическая фикция, удобная во многих отношениях. Разные социальные группы, разные среды реагируют по-разному на процессы развертывания кризиса, даже на само это слово «кризис», как и на другие изменения в обществе и экономике. Никакого представления об антикризисной программе правительства в головах у людей нет и не может быть. Оно есть у очень небольшого числа околоэлитарных кругов, которые внимательно следят, что говорит начальство и что пишут газеты. Там есть некоторое представление о том, что понимается под антикризисной программой, когда говорит такой-то и такой-то. Это хорошо информированные группы, но их ничтожно мало. Для остальных это некоторый сигнал (в лучшем случае). Путин выступил и сказал: ребята, не дергайтесь, мы вам все социальные гарантии попытаемся сохранить, пенсии даже немножко увеличим. И хотя люди не очень этому верят, но они слышат этот сигнал и реагируют на него так, как полагается. Идет некоторая инсценировка – люди привыкли с властью играть, это и есть социальное взаимодействие, очень мощное и сильное. Власти, по Жванецкому, посылают сигнал – будет лучше, люди делают вид, что верят этому. Хотя на самом деле они надеются только на себя, на свое окружение, на свои собственные ресурсы, на помощь семьи, близких и прочих. Эти цифры колеблются, но не меняются на самом деле на протяжении 20 лет, в течение которых мы их замеряли. От власти ждут эффективной социальной политики, но не верят, что она в состоянии это сделать. Есть разные степени этой веры. Молодые, к примеру, верят меньше, они более успешны, образованны, обеспечены, особенно живущие в крупных городах, где есть среда, бизнес и многие другие факторы, способствующие меньшей степени зависимости от власти.

Хуже всего ситуация в депрессивных зонах, где остатки советской социальной инфраструктуры, социального обеспечения, бесплатного образования и здравоохранение разваливаются. Ситуация там довольно отчаянная: единственное, на кого люди могут полагаться, это на власть, причем далекую символическую власть. Поэтому именно здесь, особенно на селе, очень сильны патерналистские надежды, потому что больше надеяться не на кого. Собственно, из материала этого качества – иллюзий, надежд, ожиданий – и построены рейтинги. Поэтому они почти и не реагируют на практические властные действия.

Кертман: С одной вещью я бы не согласился из сказанного – насчет оптимистических сигналов со стороны власти. Вот если власть начнет «нагнетать оптимизм», давать прямолинейные оптимистические сигналы, это может радикально подорвать престиж даже самых популярных ее представителей, обрушить высокие рейтинги и т.д.

Смотрите, интервью Медведева Первому каналу – мы замеряли реакцию на него. Примерно треть осведомлена об этом интервью. И среди тех, кто осведомлен, 58% выступление понравилось, 22% – не понравилось. А дальше мы задаем вопрос: а как вам кажется, Медведев ситуацию в российской экономике описывал объективно? Или же он преувеличивал либо преуменьшал нынешние сложности? Примерно половина говорит об объективности, четверть – о приукрашивании; лишь 5% считают, что президент рисует ситуацию в избыточно темных красках. И естественно, что те, кому это выступление не понравилось, гораздо чаще говорят о приукрашивании ситуации, чем те, кому оно понравилось.

Башкирова: Можно я вмешаюсь в ваше выступление? Мы те же самые два интервью президента также внимательно изучали. Что у нас получилось? Большинству народа очень нравится, я даже подчеркну это слово, очень нравится, что власти их не бросили, не оставили без внимания. На верхушке народных представлений об идеальном президенте стоит даже не ум, не профессионализм, а забота о людях. Вот этого людям не хватает на протяжении всех лет, начиная с Горбачева, вот что важно. И когда премьер и президент появляются на экране для разговора с народом, это уже хорошо, априори люди это оценят как большой плюс. Буквально все в нашем исследовании оценили этот тезис власти «мы вас не бросили, мы о вас думаем» очень высоко: каждый это сказал в сердечных радостных выражениях, это нравится. Что нравится в меньшей степени, так это абстрактность. Люди хотят конкретики, чтобы им точно говорили, какие социальные меры приняты или запланированы. То есть нужен некий конкретный антикризисный план, и здесь наступает некоторое противоречие с теми данными, которые мы имеем. Если говорить об экономической политике правительства, например, о мерах, которые оно принимает для борьбы с инфляцией и безработицей и так далее, то на вопрос, как правительство справляется с этими задачами, только 5% ответили, что хорошо, средне и плохо – примерно по 43%, остальные затруднились ответить. И есть цифры отдельно по Москве. В феврале мы задавали москвичам вопрос: действие каких антикризисных мер вы ощущаете на себе? И, несмотря на то что это столица, люди не ощущают свою приближенность к действиям властей. Данные здесь не сильно радуют. Самая большая цифра – 10%, то есть каждый десятый почувствовал меры по увеличению гарантий по сбережениям. Снижение налога на прибыль – 5%, повышение пособий по безработице, а безработица сегодня самая болезненно ощутимая вещь, – всего лишь 3%. Вообще не ощущают – 52%.

Каменчук: По поводу информированности: люди могут ощущать какие-то эффекты от антикризисных мер, если они о них знают. Вот сравним нынешнюю ситуацию с декабрем 2008 года. Тогда на вопрос о том, слышали ли вы что-нибудь о плане российского правительства по борьбе с экономическим кризисом, 56% опрошенных ответили – я ничего не знаю. Сейчас таких 47%. Это все равно большая цифра несведущих, несмотря на некоторое снижение. И в плане антикризисных мер больше всего известно россиянам о поддержке банковской системы. Причем что любопытно: в декабре об этом знали 19%, сейчас – 6%. На втором месте поддержка малого и среднего бизнеса, а затем делят одно место использование материнского капитала, повышение пенсии и заработных плат, и сейчас появилось, раньше об этом не говорили, использование Стабфонда. О поддержке безработных действительно говорят совсем немного. Как и об остальном – страховании вкладов, снижении или увеличении налогов, поддержке автопрома, укреплении рубля и сдерживании цен, борьбе с коррупцией и так далее, все это на уровне 0–2%. Вот такие данные мы фиксируем.

§9
Хочет, но не может

Кертман: Я бы хотел еще добавить насчет правительства. Понимаете, когда мы не упоминаем премьера или президента, картина несколько меняется. Когда мы последний раз спрашивали, как работает правительство – хорошо или плохо, – мнения разделились ровно пополам: 39% и 39% (прочие затруднились с оценкой). Но использовалась и такая модальность вопроса: как вы считаете, правительство хочет и может защитить население от негативных последствий экономического кризиса; хочет, но не может; может, но не хочет; и не может, и не хочет защищать население. Респондентам предъявляли карточку с вариантами ответа. Так вот, наиболее часто встречающийся ответ: хочет, но не может защитить. Так отвечают 39% респондентов. А еще 16% говорят, что и хочет, и может. Кстати, это очень высокий показатель, когда каждый шестой так считает.

«НГ»: То есть отношение к действиям правительства достаточно благоприятное?

Кертман: Ну не совсем: 23% считают, что оно может, но не хочет защищать людей, и еще 11% говорят, что и не может, и не хочет. Но я хотел договорить насчет самой распространенной позиции – хочет, но не может. В каких-то случаях за таким мнением стоят, конечно, сомнения в компетентности правительства, его дееспособности, но в основном – совершенно другие мотивы: склонность не судить правительство строго, оправдывать его: кризис, мол, пришел из Америки, слишком сильна зависимость от внешней конъюнктуры, да и вообще кризис слишком глубок, чтобы быстро и эффективно разрулить ситуацию.

«НГ»: Значит, срабатывает некая пропаганда сверху? О том, что кризис пришел извне и во многом зависит от ситуации в США, в частности?

Башкирова: Во многом это зависит от работы СМИ. Например, в России, говоря о финансово-экономических трудностях, пользуются только термином «кризис», а к термину «рецессия», распространенному на Западе, никогда не прибегают. То есть от вас, журналистов, очень многое зависит.

Кертман: Конечно.

§10
Кто виноват и что делать

Гудков: Я бы уточнил. Первоначальное представление, заданное управляемыми сверху СМИ, о том, что кризис занесен, оно почти исчезло. Сейчас говорят, что кризис, конечно, связан с особенностями и внутренними дефектами самой российской экономики, – что вполне здраво. Потому что люди начинают говорить уже не о том, что занесено, а о том, как на это реагирует наше собственное хозяйство и начальство. До того пока это носило виртуальный и пропагандистский характер, эта версия принималась и поддерживалась. Сейчас, когда люди столкнулись с реальными увольнениями и снижением зарплаты, Америка уже ни при чем. Это ведь не американцы и не Обама уволили или понизили зарплату, а вполне определенные люди, начальники предприятий.

Кертман: Вот у нас была социологическая экспедиция в Пензу, мы обследовали конкретный завод. И рабочие в голос говорят о том, что кризис к ним пришел извне, виноваты американцы и москвичи. Вот такие ответы за пределами Москвы – американцы и москвичи, через запятую.

«НГ»: Вы спрашивали, кто именно в кризисе повинен?

Кертман: Эта тема затрагивалась. Они оправдывают свое начальство – и заводское, и городское, местное, потому что чего же от них можно требовать, если это все идет откуда-то там из Америки, из Москвы. Причем Москва упоминается здесь, кажется, не столько как столица государства, сколько как финансовый монстр. А деятельность администрации своих предприятий в условиях кризиса – и это уже по результатам общероссийских опросов – не с подавляющим перевесом, но чаще работающие люди все же оценивают положительно. В том числе и там, где ситуация плохая.

«НГ»: Вопрос к Гудкову – какие факторы могут срезонировать такие общественно-политические всплески настроений, о которых вы говорили, вспоминая времена Горбачева и Ельцина? Сегодня подобные ситуации возможны?

Гудков: Подобные ситуации представляют собой отражение социальных напряжений. Катализатором может быть что угодно. Гонтмахер, если помните, дал очень правдоподобные сценарии развития кризисной ситуации в отдельно взятом городе N-ск. Вот вам ситуация – остановился завод, работы нет, выехать невозможно, потому что нет денег на переезд. Начинается волнение, но оно скорее всего там же и гаснет.

Уровень солидарности в нашем обществе у нас очень низкий, не сравнимый с тем, как ведут себя люди в других странах Европы. Это идущая от советских времен тактика адаптации, приспособления к внешнему принуждению, в ситуации коллективного заложничества все боялись высовываться. Потому что потом отвечал за действия не только собственно сам источник беспокойства, но и его коллеги, семья, близкие. На этом система держалась. Изменить ее крайне трудно, это коллективный опыт, от которого неизвестно еще когда мы сможем освободиться. Стимулов для возникновения коллективных действий, инициатив, общественных акций может быть очень много, но протестные движения начинаются, как говорит мой коллега Алексей Левинсон, только по «жизненным показаниям»: когда отбирают жилье, когда лишили сбережений, вспомним обманутых вкладчиков, когда на Дальнем Востоке очень многих людей лишают источника существования или когда речь идет об уплотнительной застройке. То есть когда это уже предельные ситуации. Правда, такие движения или объединения все равно сохраняются достаточно недолго.

Кертман: Здесь есть еще такой фактор. Одно дело, когда имеет место общая беда, а другое дело, когда к нашей конкретной группе, к населению Владивостока, допустим, отнеслись несправедливо. Нас конкретно обидели, не других, за наш счет решают чьи-то чужие проблемы. Это очень стимулирует протест, ситуацию локальной солидарности. Может ли она удержаться надолго – другой вопрос.

Гудков: Можно вспомнить январские стихийные выступления 2005 года, когда внезапно и неорганизованно поднялись пенсионеры, лишенные своих льгот, для них очень существенных.

«НГ»: Вы настаиваете на слове «внезапно»?

Гудков: Это была массовая реакция – неподготовленная, неорганизованная и вполне спонтанная. И совершенно неожиданная для властей.

Источник: Опубликовано в Независимой Газете от 07.04.2009  http://www.ng.ru/ng_politics/2009-04-07/11_crisis.html

Ранее на эту тему:

Потенциал протеста

Социологи: накопления россиян могут закончиться через полгода


Версия для печати

mail@socpolitika.ru

Создание сайтаСтудия Fractalla

Партнеры портала:
Портал ГУ-ВШЭ
Сайт программы поддержки гражданского общества «Диалог» АЙРЕКС
Агентство США по международному развитию (USAID)
LiveInternet Rambler's Top 100