совместный проект

Институт Управления Социальными Процессами Государственного Университета — Высшей Школы Экономики

Факультет менеджмента Государственного университета — Высшей школы экономики

Программа поддержки гражданского общества «Диалог» АЙРЕКС

Интернет-конференции

Исследования социальной политики

Исследовательские организации

Аналитика и публицистика

Научные дискуссии

Исследования

Словарь терминов

Журналы

Книги

Каталог ссылок

Бизнес и общество

НКО в социальной политике

Деятельность

Интервью

Исследования

Спорные вопросы

Цифры и базы данных

Документы и комментарии

Изучаем зарубежный опыт

Каталог ссылок

Мониторинг государственной политики

Государственные институты социальной политики

Доклады

Комментарии и обзоры

Документы

Статистика

Каталог ссылок

Взаимодействие исследователей и НКО

Проекты

События

Деятельность в сфере здравоохранения

Деятельность в сфере жилищной политики

Деятельность в сфере образования

Наталья Иванова: умники и коммерциализация науки

Автор: Иван Стерлигов

На фоне экономического кризиса традиционные для научно–технических чиновников и экспертов всего мира разговоры о росте инновационности исследований можно слышать все чаще. Стремление обратить фундаментальную науку в непосредственно коммерчески выгодное или социально значимое предприятие проявляется не только в России, но и в ЕС. Так, на прошедшей недавно конференции «Инновационная политика: Россия – ЕС» неоднократно упоминалась концепция перехода от «парадигмы Нильса Бора» (высокая наука ради науки) к «парадигме Луи Пастера» (высокая наука ради блага людей). О перспективах подобного инновационного дискурса мы беседуем с заместителем директора ИМЭМО, членом–корреспондентом РАН Натальей Ивановой.

— Таких концепций в головах европейских чиновников рождается по десять штук на дню. Происходящее на уровне политики ЕС в целом и, как мне кажется, ведущих стран Европы, несомненно, отражает понимание отставания Европы в коммерциализации науки. Но нужно понимать, что это отставание проявляется и содержательно, и  статистически как сравнительно низкая доля участия частного сектора в финансировании R&D.

Когда деньги вкладывает государство, они идут и на фундаментальную, и на прикладную науку, но зависят от  сложившихся траекторий развития, государственных приоритетов и обязательств, национальных особенностей. Можно как-то менять приоритеты, но маневр здесь у государства небольшой, это связано и с социальной, образовательной функциями,  инерцией существующей  системы научного поиска.

Да, в ЕС что-то меняется – создаются технопарки, институты нового уровня, процесс идет, причем идет плавно: вопрос о том, кто лучше – Бор или Пастер, – серьезными людьми не ставится. Такие фигуры речи используются для объяснения, в какую сторону надо двигаться. Но гораздо большее внимание политики и аналитики Франции, Германии, Великобритании уделяют вопросу о том, почему  частный сектор тратит на науку сравнительно немного и как его стимулировать. Пока разрыв между США и Европой по уровню и по доле вложений бизнеса примерно такой же, как между Европой и Россией. Задачу преодоления этого разрыва Европа поставила еще в Лиссабонской стратегии 2000 г.  Надо было создать такой экономический, предпринимательский, налоговый климат, чтобы бизнес понимал, что он должен что-то придумывать, изобретать и поставлять на рынок, что именно это прибыльно. При этом он должен опираться на свои собственные идеи и разработки. Пока это гораздо лучше удается американцам и японцам.

В Европе приоритет отдается косвенным мерам (например, налоговым) или разнообразным формам частногосударственного партнерства?

— Нужно использовать все, что возможно, все, что работает.

А что работает лучше?

— Пока ничего не работает. Европа  как ЕС 27 успешно провалила цели лиссабонского проекта. У них нет положительной тенденции, по большинству стран доля бизнеса в затратах на R&D снижается. Значит, делается что-то не то, или это не дает быстрых результатов, или мешает что-то, чего люди не чувствуют. Вопросов накопилось больше, чем ответов. Пока индикаторы  основных целей  Лиссабонской стратегии ( довести  расходы на R&D  до 3% ВВП, из которых  2/3 должны идти от бизнеса) перенесли на 2013 г., но никто не верит, что их удастся достичь, – налицо исторически устойчивый тренд, с которого трудно «соскочить». Но европейские чиновники не любят об этом говорить.

На мой взгляд, эта проблема упирается в сложную историю предпринимательства, бизнес-моделей,  культуры и инструментов  финансирования, в том числе венчурного, и т.д. Есть эксперты, которые утверждают, что инновационная модель экономики вообще возможна только в США. Но есть и оптимисты, смотрящие по-иному: в той же Европе, в Швеции например,  и общий показатель расходов на науку выше, и значительно выше, практически такая же, как в Америке, доля бизнеса в финансировании НИОКР. Там это сложилось, там давным-давно компании стали выходить за пределы страны, а транснациональная  машиностроительная компания не может конкурировать, если она не финансирует НИОКР.

Не могут ли на фоне отставания Европы усилиться позиции Азии как мирового исследовательского центра, предлагающего все более качественный R&D по привлекательной цене?

— Пока нельзя говорить, что в Юго-Восточной Азии проще и дешевле проводить исследования, но там точно  проще и дешевле производить. А когда вы выносите большое количество производств, как это сделали американские и европейские корпорации, вы должны уже на месте открывать НИОКР–подразделения. Вам нужно сопровождать развитие этого нового производства, и вы не набегаетесь за решениями в свою штаб–квартиру в Калифорнии или Мюнхене. Кроме того, есть типично местные задачи, скажем, индийская фармацевтика, которая в значительной степени создается  совместными усилиями индийских и западных компаний.

Существенный процент исследований, которые в Азии и Африке проводятся на западные деньги, направлен на решение локальных проблем – это тропические болезни, голод, организация нормального водоснабжения и т.д. Например, Билл Гейтс финансирует огромный фонд, вкладывающий деньги в исследования и разработки проблем лечения исключительно африканских заболеваний,  и не только тропических,  а всего спектра, начиная от СПИДа и заканчивая детской дизентерией. Они это оплачивают не потому, что там дешевле, а потому, что у них такая идея – помочь Африке. В науке многое так происходит – или нужно делать потому, что нет выбора, или потому, что какой-то меценат дает деньги. Или есть условный друг  Нильса Бора, и он физику финансирует, так как расположен к физике.

Об этом и идут дискуссии. Когда меня зачисляли на философский факультет МГУ, профессора объяснили, что мы должны быть счастливы,  получая от государства деньги за абсолютно бесполезное в практическом плане занятие. Насколько широкой должна быть поддержка расположенных к чемуто фундаментальному людей в условиях ужесточающейся мировой конкуренции?

— Максимально широкой. Главная задача государственной научной политики заключается в том, чтобы выявлять талантливых людей, к чему бы у них ни было расположение – к лягушкам, к генам, к протонам... Нужно находить их, создавать им особые условия в школах, в институтах и дальше, чтобы они исследовали то, что они хотят исследовать, как бы это ни казалось бесцельным. Это другая задача, она напрямую не связана с инновационной политикой государства. И это не очень дорого стоит в государственных масштабах.

Инновации будут тогда, когда предприниматели почувствуют привлекательность новых идей и таких бизнес-моделей, при которых они сами создают рискованные исследовательские подразделения, не покупают по дешевке готовое решение, а сами находят университетского «умника», покупают ему лабораторию, а тот изобретает нечто революционное. И то, что для таких «умников» общие условия страны имеют решающее значение, показывает вся наша история. Это главное в инновационной деятельности – человек, у которого есть идеи, может расцвести в той стране, где для этого создан климат. Достаточно вспомнить Сикорского с вертолетами, Зворыкина с телевизором, а теперь и  Сергея Брина с Google.

Все это происходит сейчас, на наших глазах, – сидит кто-то в каком-то НИИ, занимается никому не нужной тупиковой темой, затем уезжает. А потом мы слышим, что он на самом деле сделал, как и где это будут использовать и кто получит прибыль.

Я  правильно понимаю, что, скажем, физиков-ядерщиков вообще не нужно никак принуждать к инновационности, пусть даже опосредованной?

—  Здесь уместно обратиться к немецкому опыту. Например, в Германии, в Берлине, есть институт Hahn-Meitner (HMI) – один из 15-ти крупных институтов ассоциации «Helmholtz», он специализируется в двух областях:  структура материи (ядерная физика) и солнечная энергия. Отдел трансфера технологий института организовал предоставление времени на уникальном научном оборудовании, выполнение заказов на проведение различных тестов и экспериментов  на имеющемся оборудовании, консалтинг. Среди наиболее популярных услуг: неразрушающий контроль  структуры металла, нейтронная томография. Клиенты HMI – ведущие немецкие компании Бош, Сименс, Ауди, Фольксваген, а также  клиники и другие заинтересованные организации. Доход – примерно 1,5 млн евро в год. Кажется много, но это всего 2% бюджета института. Соответственно, физики как занимались фундаментальными проблемами за госсчет, так и продолжают.

При этом такой отдел никак не влияет на тематику?

— Они влияют на нее только в том смысле, что говорят: мы можем раздобыть еще столько-то миллионов евро, если вы еще больше времени будете тратить вот на это. Все зависит от самого ученого. Деятельность по коммерциализации нужна, но она должна оставаться маргинальной, существовать на границе. В обществе Макса Планка (управляет значительной частью немецкой фундаментальной науки. – OPEC) 5% – 10% фундаментальных исследований удается как-то раскрутить в сторону рынка, переориентировав не столько деятельность самих физиков, сколько деятельность некоторых отделов институтов, в которых эти физики работают. Менеджмент института понимает, что его  инструменты или знания, которые нужны, скажем, «Фольксвагену»,  надо  превратить в услугу или  интеллектуальную  собственность и продать. Однако без физиков, весьма далеких от коммерции,  этого сделать нельзя.

Но при этом сам институт может в будущем переориентироваться на «Фольксваген», который приносит больше денег...

— Так не происходит. «Фольксвагену» не нужен этот огромный государственный институт, ему нужно что-то конкретное. Теоретически может быть так, что «Фольксваген» переманит какую-нибудь группу с их результатами в собственное исследовательское подразделение, чтобы она не продала их «Мерседесу» или «Тойоте» – институту же все равно, кому продавать, это государственная организация. Может быть, на деньги «Фольксвагена» в данном институте будет подготовлен аспирант, которого дальше будут раскручивать в корпоративной науке. Но должно быть то, из чего раскручивать, где раскручивать. Задача государства – поддерживать лучшие таланты максимально широко, потому что никто не знает, что понадобится завтра.


Источник: OPEC.RU, 27.11.2008 - http://www.opec.ru/docs.aspx?id=224&ob_no=87884


Версия для печати

mail@socpolitika.ru

Создание сайтаСтудия Fractalla

Партнеры портала:
Портал ГУ-ВШЭ
Сайт программы поддержки гражданского общества «Диалог» АЙРЕКС
Агентство США по международному развитию (USAID)
LiveInternet Rambler's Top 100